Сообщения за сегодня
Активность на форуме
2 дня назад
2 дня назад
RR добавляет сообщение в теме Времена года.
2 дня назад
2 дня назад
2 дня назад
Онлайн 1
Нет пользователей
Были за 24 часа
Статистика
Тем 5 072
Сообщений 170 258
Пользователей 2 457

Проза

Просмотров 12263 Сообщений 97
13 марта 2009, пятница
Фрида Крюгер Фрида Крюгер За Питерские репортажи За фоторепортаж За проявленный героизм! За Белгород! За стихотворчество!
Что случается, когда кошку забывают погладить..

Сначала она не верит в происходящее. И продолжает ластиться, будто все так, как она привыкла. И никак не может взять в толк, почему он больше не ищет ее первым делом по всему дому, когда приходит, чтобы погладить, заглянуть в ее счастливые глаза и с улыбкой сказать: "А вот и я. Скучала?" Поэтому она бежит здороваться первая и не замечает, что он, машинально почесывая ее за ушком, думает о чем-то совершенно другом.
Затем она начинает задумываться, почему от нее снова нетерпеливо отмахнулись. Может, он просто не в духе? Мало ли что... И покорно ждет ночи, чтобы пробраться в кровать и свернуться клубочком у него в ногах, когда он уже спит.
Когда он впервые в жизни приходит под утро, она понимает, что что-то таки случилось. Она ждет с утра и до вечера, а потом всю ночь спит чутко, боясь пропустить приход самого важного для нее человека. И так безумно радуется, когда он все-таки появляется, что сразу прощает его. Она ведь его кошка.
Однажды недопонимание все же превращается в ссору: он снова ее грубо оттолкнул, а она впервые выпустила когти. И вот он с недоумением и легким раздражением смотрит на нее, обрабатывая поцарапанный палец йодом, а она сидит в самом темном углу и ругает себя за случившееся. Как она могла так с ним поступить? Ведь это же ее он... Ее все чаще посещают сомнения: что же с ним случилось? Может, она что-то сделала не так? Да, это все ее вина - она не была достаточно внимательна... ведь так?..
Он впервые на нее накричал. Она забивается в дальний угол и плачет. Потому что не видит выхода. Слезы тяжелыми каплями падают в пыль, она брезгливо отдергивает лапки от грязных лужиц и торопливо умывается.
Они все время ругаются. Он кричит, она со слезами на глазах шипит на него, с каждым разом все более яростно. И все чаще, вонзая в него когти, не чувствует его боль так, как раньше. Ей стало все равно?
Он пришел злой, уже привычно накричал на нее за разбросанные по коридору тапки. Она подбежала к нему и угрожающе зашипела... испуганный визг, стук падающего тела и скрип когтей по полу. Он ударил ее. Ночью, вылизывая ушибленную лапку, она принимает решение.

Утром он находит только открытую форточку. Она ушла гулять сама по себе. И лишь изредка и с неохотой вспоминает того, кто забывал ее гладить...


Лили де Мон
13 марта 2009, пятница
RR RR
Проголодается-придет.
18 апреля 2009, суббота
Nataly Nataly
Все в руках твоих
Алексей Побегус

Первые белые лучи солнца уже рисовали причудливый профиль линии горизонта между землей и небом, между днем и ночью, между светом и тенью. Они рисовали непредсказуемые и неповторимые картины мира – его мира. В этом мире у него не было ни имени, ни возраста, не было ничего – только он сам и элегантно-замысловатая пластика капризного времени. Он часто, возможно даже слишком часто, любовался этими перевоплощениями, и каждый раз они были уникальны, никогда не повторяясь. Ему казалось, что вся его жизнь состояла из рассветов и закатов, из поисков, надежд и ожиданий, из необъяснимых желаний вернутся и неудержимых стремлений уйти. И так было всегда.
Так было всегда до сегодняшнего утра, но сегодня, наконец-то, спустя многие годы это случилось. Он нашел ее. Он стоял у нее за спиной в полушаге и юное солнце, проскальзывая сквозь ее волосы, слепило его. Он стоял, и ему оставалось просто протянуть руку, взять ее за плечо и повернуть к себе. Как долго, как бесконечно долго он ждал этого момента. Ему казалось всю жизнь – целую вечность. Вот она – его прекрасная девочка-ангел. Он не шевелился, даже не дышал – замер на грани неописуемого счастья и безграничного страха. Он почти держал на ладони мечту всей своей жизни, единственную звезду своего мира, подарок бескрайнего времени.
***
В детстве он был любопытным мальчишкой с обращенным к небу лицом. У него было множество вопросов, и он не ленился искать ответы на них, сражался за истину. С непосредственным упрямством он искал следствия невидимых причин и причины очевидных следствий. Пространства его фантазий не имели границ в бескрайних мирах. Время весело и беззаботно играло с этим ребенком в любые игры, дразнило его, пряталось, находилось и весело смеялось.
Возможно, потому, что ему повезло с учителями, возможно, по каким либо другим причинам, но трудностей в школе у него тоже не возникало: учился он быстро и всему сразу. Мудрые преподаватели не утомляли его единством представлений о мировоздании, требуя всего лишь знания собственных ответов, на собственные же вопросы.
Сверстники: друзья и подруги не всегда понимали его, однако, это совсем не мешало им вместе резвиться и хулиганить, носится по крышам и прыгать по облакам, теряться в зеленых ароматах весны.
Со временем вопросов у него становилось все меньше и меньше. Правда, вместе с этим, к нему пришло понимание, что ответы на них все сложнее и сложнее. А жизнь продолжалась, увлекая его в свою однородную несомненную и единообразную реальность. Реальность умиротворения и равновесия, спокойствия и предсказуемости. Возможно, он смог бы к ней приспособится, но у него никак не получалось найти точку равновесия смысла в понимании этой безответной и безвариантной реальности.
Окончив Академию, он уже знал, как будет выглядеть его идеальная жизнь, урегулированная и безопасная. Он знал, каким будет его время. Он знал, что от него требуется, и каким его хотят видеть. Он уже знал все, про работу, про уклад семейных отношений, про воспитание детишек, про мораль, про желания и собственную личность. Он знал, что будет написано на его камне, когда время его истечет.
Из всех его вопросов к этому моменту остался только один. Всего лишь один единственный короткий вопрос. «А зачем?» Зачем ему нужна эта реальность, эта полная свобода от собственного мира.
Зима к зиме, осень к осени, календари неумолимо диктовали свои порядки с арифметической точностью до целого, нумеруя ежедневность. Ежедневность не сильно возражала, послушно рассчитываясь по возрастанию номеров. Его жизнь складывалась благополучно, последовательно материализуясь благами цивилизации, обыденными и тривиальными. Возможно, эта дорога в безымянную вечность никогда бы не закончилась, но однажды он встретил ее - изумительную девочку-ангела, светлую и лучезарную.
Она мелькнула перед ним видением, скоротечным мгновением яркого света, в сиянии белого ареола. Он даже не успел ее рассмотреть. Он стоял, наблюдая, как растворяется в толпе шлейф ее радуги, отражаясь бесчисленными улыбками безликих прохожих. Он видел, как расступаются тени от облаков, пропуская ее.
Именно, тогда он понял, что эта неосязаемая фея знает последний ответ на его последний вопрос. Он был просто обязан ее найти, он это чувствовал.
События развивались своим чередом. Он женился на изумительной красоты женщине, умной и настоящей. Исправно и дисциплинировано служил. Изредка выбирался на стадионы и в театры. Невнимательно следил за свежими новостями. Не пропускал церемоний и ритуалов демонстрации веры.
Но с тех пор он искал ее, постоянно искал свою девочку-ангела. Поначалу сумбурно, не имея о ней ни малейшего представления. Заглядывая в глаза незнакомкам, всматриваясь поверх голов, пытался уловить хотя бы намек на то фантастическое сияние. Порой ему даже казалось, что она близко, ему казалось, что это ее улыбки он видит в чужих глазах. Ему казалось, что он слышит ее мелодии в шумах многозвучной толпы. Тогда он еще даже не подозревал, как был он далек от нее.
Упрямство его приносило свои плоды и мало-помалу поиски его стали более осмысленными. Он учился ее понимать. Он выяснил, какой она бывает. Он узнал, что осязаема она только на хрупкой грани дня и ночи.
Зрение его изменилось, он открыл для себя совершенно новую гамму – фантазию полутонов, палитру сумерек и туманов. Он стал слышать множество новых звуков: сказку дождя, шелест травы, легкомысленную мелодию бриза и убаюкивающий плеск прибоя. Он научился улавливать ее смех и слышать ее дыхание. Воздух для него изменился, наполнился ароматами, событиями и ассоциациями. Походка, стала осторожной, бесшумной и выверенной. Потом он научился сливаться с водой, ступать по полям, росы не роняя, растворяться в туманах и превращаться в ветер. Он научился впитывать в себя ароматы воздуха и настроения облаков.
***
Первые острые и белые лучи солнца уже рисовали причудливый профиль линии горизонта между землей и небом, между днем и ночью, между светом и тенью. Они рисовали непредсказуемые и неповторимые картины мира – ее мира Она смотрела на солнце – новое солнце свежее юное и прохладное. Ранний рассвет, когда всего на пару минут наступает волшебная исключительная тишина – шорохи ночи замолкают, а трели утра еще не слышны. Когда весь мир уже спит или еще не проснулся. Эта пара минут – это ее время, только ее. Две тихих минуты наслаждения светом. Забравшись повыше, на восточном крыле колоннады дворца Великих Свершений, устроившись поудобнее, свесив ножки в пустоту городской площади, она подставила личико первым лучам солнца, развернула свои ладошки навстречу свету.
Закрыв глаза, она ждала. Ждала его. Как давно она его ждала, как давно. Она его ждала ровно одну вечность. Время и солнце любовались красотой этого мгновения – мгновения смены эпох. Еще одна вечность в бесконечной спирали времени. Начало и конец, конец и начало.
Она замерла. В душе ее смешались усталость и радость, удовольствие и грусть, мечтательность и торжественность. Стремление остаться и желание уйти. Ее замечательная и неповторимая вечность закончилась, теперь она свободна. Теперь, когда он ее наконец-то нашел, она действительно свободна. Она может выбирать свое будущее, она может стать солнцем или луной, она может стать загадочной туманностью или очаровательной звездой, она может стать кометой или галактикой. Она свободна в своем выборе. Она даже может по-женски решать, передумывать, пробовать, удивляться. Она имеет право плакать. Она свободна, абсолютно свободна, она стала частью времени.
Многие воины, поэты, философы отважные и смелые, отчаянные и гордые искали дорогу к ней. Большинство из них терялись сразу, кто-то останавливался на полпути, некоторым удавалось подойти достаточно близко, но ни один из них, ни один живой человек не стоял у нее за спиной на расстоянии одного вздоха. Он стал ее первым мужчиной, кто смог сделать это.
Ветер играл в полупрозрачные танцы, подбирая с мостовой песчинки и пух, разгоняясь кругами, замирая в углах городской площади. Солнце почти встало. Длинные тени разбежались по брусчатке узеньких улочек старого города.
Она слегка подвинулась, словно приглашая его. Медленно повернувшись и наклонив голову набок, она заглянула ему в глаза. В его черные и неподвижные глаза. Он не был интересен ей. И она ничего о нем не знала, кроме того, что именно, он ее нашел. Кто-то когда-то должен был это сделать, и это случилось. Теперь она свободна, теперь он займет ее место. И вечность у него впереди. Она не жалела его - это был его выбор.
Ему предстоит еще понять это, ему предстоит вслед за солнцем, разносить людям улыбки, утешая и согревая их. Рассеивать надеждами на сказку их безысходные страхи. Дарить уверенность сомнения исключая. Правильно подбирать незначительные слова, отвечая на бессмысленные вопросы. Сколько мифов ему еще предстоит придумать, сколько легенд сочинить.
Именно, он, сдувая туманные росы, будет раскрашивать нежно-солнечным цветом одуванчики и ромашки. Он будет показывать птицам дорогу за летом. Он будет накрывать снегом вершины мира, чтобы не царапались о них нарисованные им причудливые облака.
Она молча смотрела в его дымчатые глаза с оранжевым проблеском. Вот он - совсем близко, она даже слышит, о чем он думает. А думал он обо всем сразу, об этой прекрасной девочке-ангеле, о времени, о вселенной, о звездах, о жизни и о смерти... Пространство вокруг него наполнялось прозрачным утренним воздухом, вдалеке уже слышались шорохи проснувшегося мира. Их пара минут состоялась. Улыбнувшись лучезарно, она поймала солнце в ладошки аккуратно и нежно.
В доме напротив не уверенно скрипнула дверь, в заднем дворике Кафедрального Собора недовольно стукнули ставни, в конце улочки застучали колеса повозки. Первый соловей прорезал девственный воздух робкой свирелью. Старый флюгер на крыше Сената хрипло повернулся ветру навстречу. Щелкнул механизм городских часов, готовясь гонгом напомнить спящему миру про время.
На восточном крыле колоннады дворца Великих Свершений, держа желтое яблоко солнца на кончиках пальцев, он стоял одиноко, торжественно и неподвижно.
22 апреля 2009, среда
Фрида Крюгер Фрида Крюгер За Питерские репортажи За фоторепортаж За проявленный героизм! За Белгород! За стихотворчество!
Одиночество пожилых

…В этом городе я живу, сколько себя помню. Вероятно, я живу здесь всю свою жизнь.
Мне много лет; все мои соседи, жившие поблизости, либо переехали в другие места, либо тихо завершили свой жизненный путь… Ветшали одни дома и строились другие, вырастали в них знакомые мне дети, восстанавливался храм, меняли названия магазины… Говорят, даже улица, на которой я живу, несколько раз сменила свое название еще до моего рождения. И, наверное, смешно, уж во всяком случае, не оригинально, делать признание центральной улице любимого города – но что делать, я горячо, страстно, до самозабвения люблю именно тот клочок земли, на котором живу. Не будет его – и не будет меня. В моем возрасте это понимаешь достаточно трезво, без примеси романтических иллюзий.

Прямо напротив того места, где я живу – Смоленский собор. Я, некогда молодой и стройный, совсем еще зеленый юнец, помню его старой развалиной с облупившимися, полуразрушенными стенами. Я никогда не был внутри, но от пробегающих мимо детишек я слышал похвальбы о том или ином бранном слове, которое они прочитали, а то и написали на святых стенах.
Сейчас я уже стар, согбен и сед, а собор – гордый, помолодевший красавец. Ветра и дожди, годами шумевшие над его головой, не состарили, а будто отчистили и умыли его. Безукоризненной лазури его стен к лицу любое время года в сочетании с белизной снега храм величав и строг, на фоне буйства летних красок – роскошен и важен. Осенью ветер перебирает золотые осколки странно невредимых куполов – это растущие невдалеке березы щедро осыпают землю золотом своих листьев в благодарность за подаренную жизнь. В обрамлении перламутровой апрельской земли собор вдохновляет и дарит надежды: войди, склони голову, обратись к Всевышнему – и у тебя еще все впереди, и все обязательно сбудется…

Первыми по утрам просыпаются птицы и дворники. Птицы и дворники – это, как два звонка в театре. Я вижу, как в окнах школьники склонили головы над тетрадками, как стайки студенток спешат на остановку маршрутного транспорта; слышу, как важные дяди хлопают дверцами своих важных машин и старушки-пенсионерки шаркают мимо них в сторону гастронома. Третий звонок – колокольный перезвон Смоленского собора, и спектакль – трудовой день – начался.

И все же больше всего мне нравится смотреть на храм вечером. В это время суток, осиянный подсветкой, он становится похож на загадочный дворец из восточной сказки. Озаряется позолота куполов, меркнущий негатив вечернего неба проявляет блики первых звезд, перебирают лапами-ветками пока еще непривычные для нас растения, которые поселились вокруг… Кажется, здесь замирает время. Вот-вот пройдет мимо ночной сторож со своей колотушкой: «В Багдаде все спокойно-о…».

Но неподалеку шумит вокзал, он не дает забыть о настоящем. Вокзал – это пульс моего города. «С третьего пути отправляется… На второй путь узкой платформы прибывает… И я знаю – мой город жив, он дышит, он многим нужен, к нему отовсюду спешат.
В моем возрасте развлечений осталось немного, поэтому я сам, как могу, развлекаю себя: прислушиваюсь к названиям родных городов, доносящихся с вокзала; читаю потом о многих из них в газетах, забытых прохожими на лавочке. Я вижу другие города на экранах телевизоров, подсматривая вечером в неплотно зашторенные окна соседних домов. И маленькие это города или большие, расположены они в экзотических или суровых краях – я не нахожу их более привлекательными, чем мой город.

Я люблю созерцать его весь, целиком, с высоты своего роста. Белый и зеленый – вот цвета моего города. Деревья, утопающие в белизне домов – это новые, высотные микрорайоны. Дома, утопающие в зелени деревьев – это улица, на которой я живу. И я, старый тополь, рад, что являюсь частицей улицы своего города.

Я живу здесь много лет. Тополя, росшие по соседству, давно спилили, их место заняли каштаны. Они то гордо тянут к небу розовые свечки своих соцветий, то роняют на ухоженные тротуары свои колючие, похожие на зеленых ежей, плоды; и проносящиеся мимо взлохмаченные пацаны, грохоча своими роликами по аккуратно ухоженной плитке, иногда замедляют свой бег, чтобы подобрать их. А с моими опадающими листьями играют резвые коты, их разносит ветер, выметают дворники… Клочок земли, на котором я росту, не обкладывают плиткой вплоть до самого ствола, и меня почему-то тоже не трогают, хотя я стар, согбен и сед. Я горячо люблю эту землю. Не будет ее – и не будет меня. И в благодарность за каждый прожитый день я низко кланяюсь ей. С каждым днем все ниже и ниже.


Ассорти
22 апреля 2009, среда
Master Master
Фридочка, это про нашу жизнь, БОЛЬШОЕ СПАСИБО...
22 апреля 2009, среда
Фрида Крюгер Фрида Крюгер За Питерские репортажи За фоторепортаж За проявленный героизм! За Белгород! За стихотворчество!
Master;32901:
Фридочка, это про нашу жизнь, БОЛЬШОЕ СПАСИБО...

Рада, что понравилось. Надеюсь, ты понял аллегорию, Master? Хоть речь и о пожилом человеке, но рассказ ведёт дерево, старый тополь.
22 апреля 2009, среда
Master Master
Здесь написано так доступно и просто, мне действительно понравилось...
7 мая 2009, четверг
Nataly Nataly
Есть ли настоящая любовь? Её квадрат любви

«Что есть настоящая любовь? Испытывала ли я это чувство?» - В который раз она задавала себе эти вопросы, - «Какая банальность? Может на самом деле мне это ни к чему…мешает и разрушает удобный мир понимания и ощущения».
Так приятно позволять себя любить. Быть своего рода актрисой, играть свои различные по жанру роли и принимать дары судьбы: в виде комплиментов, цветов, подарков различных видов тяжести. Быть с кем-то из Них: мужем, покровителем, любовником.
Наивная душа, а может корыстолюбивая, бросающая вызов многим нормальным для понимания вещам. Смешно? Но ей не до смеха… Даже и не треугольник, а квадрат какой-то. Возможно, догадываются, но так всем удобно, что на многие вещи можно закрыть рукой. Удобное положение дел тоже штука сложная, врезается всеми своими корнями в праздничную обыденность.

А она одинока, скорее всего, в сердце. Игра её захватывает, она может солгать, хотя нет, верит в саму любовь к каждому, может быть по-своему, как-то по-особенному.
Самое обидное чёртов прогресс…сотовая связь…не скрыться, не уйти. Порой даже плакать хочется, когда приходиться объяснять недоступность связи. Глупо, а всё равно искренне можно поверить в свою оправдывающую ложь.
Хочется разорвать путы, а нельзя иначе мир станет чужим и потеряешь свою неудержимую молодость, приключение востребованности своего женского обаяния. Удерживает удобный баланс, этакое равновесие связи.
Но это не любовь – это удобное положение вещей. Наверное, это просто боязнь полюбить по-настоящему, найти именно Его и жить счастливо…
Кто-то из Вас захочет её спросить, да что тебе не хватает, с дури бесишься, по-молодости. А ведь старость придет, и заплачешь горючими слезами. Но Она наивно пожмёт плечами, не хочет заглядывать вперёд, живёт удобной жизнью. Она скрашивает жизнь каждого из них. Ведь они не отказываются от неё.
Признание, как открытие!!! Она не может без своего квадрата, родного четырёхугольничка, чувства женского превосходства …нет не над мужчиной, а над нормальным принятым любовным союзом!

Не копайте глубоко, что в ней мужики находят, да кто она такая? Это её природный шарм, неудержимая сила очарования. А может просто бред, от которого Она и сама устала, и осталось только послать всё к чёрту. Одеть старые потёртые джинсы, которые любила, шикарные волосы завязать в неприметный хвост и сбежать от этого вечно раздираемого мира в деревню к её бабушке и, окунувшись в детство уйти от душащей реальности…
12 мая 2009, вторник
Nataly Nataly
Сосны

Александр Барин


Дед Щербина показал мне направление.
- Дороги туда нет, - сказал он,- туда ходить некому. Разве что лесники раз в десять лет. А ты иди вдоль берега, не ошибёшься.
И я пошёл. Куртка с капюшоном, рюкзак и сапоги, а больше ничего и не надо. Я ж не на долго.

Часа через три показался огромный сосновый массив, видимый даже из лесных просветов. И, наконец, вот она, цель моего похода. Я вошёл в сосновый парк. Огляделся. Сосны стояли стройными рядами одна к одной, все высоченные, как мужики в деревне, красивые, как украинские девки и гладкие, как розовощёкие дети. И я вдруг понял, почему именно сосна. Её не ест короед, она не преет, как другие и живёт дольше всех . Мистика! Какой – то безумной тоской сжало сердце, облило горечью душу и враз высушило горло. А сосны завлекали вглубь своей красотой и грациозностью, словно шептали: «Иди, странник, не бойся, мы не обидим тебя. Просто мы очень редко видим людей и нам горько и одиноко.» Действительно, заблудиться в этом парке невозможно, деревья стоят идеальными рядами и от одного края видно другой, а под ногами слегка шуршит пожелтевший хвойный ковёр, как ковролин в квартире горожанина.
Я прошёл в глубь парка, сел на хвою, привалившись спиной к дереву. Да, зверь здесь не живёт. Зверь, в отличии от нас, людей, знает, что на кладбище жить нельзя. Тишина, как у классика – звенящая, лишь кроны деревьев тихонько шепчут что-то от радости. Я достал водку, налил в алюминиевую кружку и выпил. Без закуски. Простите нас, деревья. Мы, люди, злые и коварные, жестокие и циничные. И очень забывчивые. Сосны тихонько кивали макушками, соглашаясь со мной, человеком, за много- много лет впервые пришедшим к ним с покаянием.
И я пообещал себе и соснам, что сделаю мемориальный щит, и напишу на нём:
Это мы, русские люди, брошенные
сюда среди зимы, в мороз и снег, без
одежды и жилья и погибшие здесь,
поставили этот памятник сами себе
и без участия государства.

И дальше 15000 имён….

Нет, не напишу. Я это выжгу на сухих сосновых досках, сколоченных в форме гроба, потому что лежат они без гробов, а выжженная надпись не смоется никогда…..как не смоется никогда геноцид собственного народа...
12 мая 2009, вторник
Master Master
Мало женщин на форуме, столько интересного вы приносите...Спасибо...
15 мая 2009, пятница
Nataly Nataly
Отчаяние

Александр Барин


Ночь…
Тишина и полумрак. Я знаю, эти двое муж и жена, потому что всегда живут вместе…
Я лежу под пуленепробиваемым одеялом, согнувшись калачиком и закутавшись почти с головой. Почти, потому что остались глаза, которые хотят (чертовски хотят!) ещё немного посмотреть на этот мир, и нос, который вдыхает воздух с примесью тоски, одиночества, безисходности, апатии и ещё каких-то бактерий, пока не опознанных, но живущих в нём. Сверхточным метрономом стучат старые железные часы, отбирая у меня секунды и выбрасывая их в неизвестность. У меня осталось только два вопроса: где складируются отобранные у меня секунды и бывает ли у часов инфаркт.
А ещё со мной рядом живёт отчаяние. Оно не похоже ни на что и похоже на всё одновременно. Оно всегда со мной, как смятая пачка сигарет в кармане, как кислый запах моего подъезда, как криво нацарапанные, короткие, но ёмкие надписи в лифте, как бутылка из-под пива на подоконнике моей площадки, которую я выбрасываю в мусоропровод каждое утро и которая каждое утро появляется снова, наверное потому, что волшебная.
Отчаяние… Оно не отходит от меня ни на шаг, ни днём ни ночью. И ничего не боится. А я его боюсь. Боюсь, когда идёт мелкий нудный осенний дождь и я шлёпаю по хрупкой грязи, когда дрожащими пальцами пытаюсь воскресить огонь в заболевшей от сырости зажигалке, когда встречаю редких и таких же промокших прохожих, как я, и надеюсь, что оно привяжется к кому-то другому и оставит меня… Не привязывается…
Потом пытаюсь утопить его в синих лужах на чёрном асфальте, но не помогает. Они лишь сливают на меня злобу из-под колёс железных машин. Внимательно рассматриваю светящиеся рекламы. Ищу. Ищу и нахожу его, спасительный огонёк на вывеске с рюмкой и толстым удавом. Он шепчет мне о спасении своим расстриженным языком и я ему верю. Захожу внутрь, и мне дают её, маленькую беленькую прелесть в хрустящей упаковке.
Вот оно, спасение от моего отчаяния!...

Ночь. Темно. Я запер все двери и заклеил окна. Наивный…
Оно сидит напротив меня у облезлой стены и смотрит не отрываясь. У него большие глаза и перекошенный рот с хищными зубами, и от него пахнет гнилью заоконного мира. Я не понимаю, как оно проникает в мою квартиру. Оно смотрит на меня и знает, что я сейчас усну. И оно залезет ко мне под одеяло, обнимет меня и будет доедать остатки моей души, греясь и набираясь сил от моего расслабленного тела…
15 мая 2009, пятница
@Le)( @Le)(
Отчаяние
Сильно...
23 мая 2009, суббота
Master Master
ЧЕТВЕРО ИЗ ДШБ
Афганская повесть


А. УСТИНОВ


ДОРОГА В АФГАН

Солнце выплыло из-за горизонта только наполовину, а уже резало глаза еще не совсем проснувшемуся второму учебному взводу. С первыми лучами сразу исчезла спасительная ночная прохлада, навалились жара и духота - самые злейшие враги "северного человека" Вовки Губанова.
Как ни старался вчера он "забуриться" дневальным по роте: и на построения опаздывал, и старшине намекал, что не все, мол, наряды отстоял за прошлые "залеты" - не помогло. Беги вот теперь проклятую трехкилометровую дистанцию с полной выкладкой в этакую духоту.
С другой стороны, это приятно ласкало душу: старшина не дурак, оставил дневалить "дохляков", чтоб роту не подвели на марш-броске. Стало быть, его-то старшина "дохляком" не считает.
- Че, мухомор, слабо? - перед построением надвинул он панаму на нос Смыслову, "дохляку" по кличке "Щепка".
- Че слабо? - не врубился тот.
- А таскать вот это? - и Вовка небрежно протянул в его сторону на одной руке вещмешок, где по замыслу отцов-командиров должно быть пятнадцать кило песка, "изображающих" боекомплект и сухпай (сухой паек). "Щепка" скособочился под тяжестью своего вещмешка, а "силач" Губанов одной левой, чуть ли не щепотью демонстрирует, что ему весь этот дурацкий балласт, который навязывают таскать командиры, нипочем.
- Между прочим, полезно для молодого организма, - голосом старшего начал поучать Вовка "Щепку", но тут из его рук вещмешок вырвал здоровенный сержант, пару дней назад прибывший из "учебки". Сержант молча вынул из вещевого мешка два комплекта старого хэбэ (хлопчато-бумажного обмундирования) и насыпал песок.
- Вот так будет полезнее, - хлопнул он по плечу Вовку.
"Болван! Чучело! Кретин, - ругал ненавистный затылок Вовка, стоя во второй шеренге и поеживаясь под "дурацким" песком. - Сам "шлангануть" (т.е. увильнуть) не можешь - другим не мешай." Он почти не слушал взводного. И так знал, что оценка выставляется всему подразделению, а время засекается по последнему...
- Сержант Вареник!
- Я! - глухо рявкнул Вовкин обидчик ("Вареник!" - про себя мстительно хохотнул Вовка).
- Вы бежите последним и подгоняете отставших.
- Есть! - снова вытянулся сержант.
- Скотина! - негромко процедил Губанов.
- Кто? - обернулся Вареник.
- Дед Пихто! - одновременно с командой "Марш" бросил Вовка и взвод загромыхал снаряжением.



* * *


Автомат бьет по боку, песок ерзает по спине, заносит из стороны в сторону, пыль забивает глаза и глотку, пот разъедает ссадины. Ко всему этому, вдобавок, витает гнусный голос неутомимого Вареника:
- Подтянись, мужики! Подтянись! Не отставай!
Сначала голос глухо доносился откуда-то из-за пыли. Потом все громче, громче, пока Вареник не прокричал Вовке в самое ухо: "Подтянись!" и подтолкнул тот самый песок за спиной.
"Какой-то Вареник еще будет командовать! Нет, Губанов и не таких может проучить. Ну, погоди у меня, чертов Вареник! Ты еще пожалеешь об этом!" Но возмущаться не было сил. Вовка напрягся, рванулся, и, споткнувшись о камень, позорно плюхнулся под ноги сержанту.
Черт с ним, с позором, хоть несколько секунд отдохнуть! И Губанов по рыбьи глотал горячий пыльный воздух, стараясь унять колючую боль в правом боку.
- Ну вставай, вставай, мужик! - нервно заторопил Вареник, взваливая на себя губановский мешок и автомат. Вовка безропотно, с трудом поднялся на ватные ноги и потрусил дальше, прижимая рукой бунтующую печень.
А Вареник, чуть впереди, уже торопил тоже отставшего гранатометчика:
- Давай, Ержан, давай нажми!
Губанов догнал их и ухватился за свой вещмешок.
- Отдай!
- Да ладно, беги. Осталось немного! - ответил сержант. - Вон, уже почти все добежали, а вы, дохляки, еще тащитесь.
Под хриплый рев краснолицего лейтенанта Вовка с Ержаном последними пересекли черту финиша и рухнули на ближайший бархан.
"Отомстить бы за "дохляков" этому болвану!" - медленно шевельнулась мысль, но блаженство покоя вытравило злость, и Вовка даже не пошевелился, почувствовав на ногах мешок и автомат.
- На, промочи горло, - первым оторвался от земли гранатометчик и протянул фляжку, вытирая панамой лицо, остро и насмешливо поглядывая на него.
- Откуда ты, бледнолицый? - спросил, принимая фляжку назад. Опять удивился себе Губанов: надо бы сдачи дать за "бледнолицего", а вместо этого он равнодушно отвечает:
- Тугулымский я.
- И каких только наций на земле нет! - притворно удивился Ержан и удовлетворенно усмехнулся, увидев пришедшего в чувство соседа.
- Пентюх ты! "Наций"! Поселок такой - Тугулым...
- Вроде по-казахски звучит, а что-то не слышал я Тугулыма.
- Это под Тюменью.
- Ну, то-то я и смотрю, не степной ты человек. Ничего, привыкнешь.
- Становись! - раздался могучий рев лейтенанта.


* * *

Через два дня служба снова столкнула этих двух солдат и сержанта. Сдавали экзамены по огневой подготовке. Так получилось, что Вовка стрелял после Вареника, у которого результат был неважный - троечка. Тут уж Вовка дал волю своей мстительности: все мишени на "отлично" поразил.
- Это вам не мешок с песком туда-сюда таскать! - самодовольно посмеивался он после объявления результата.
А Ержан промахнулся из гранатомета в танковую мишень и потускнел.
- Веселей джигит! Не огорчайся! У душманов танков нет - ободряет Вовка нового приятеля.
Даже въедливый сержант сегодня показался Вовке славным парнем. Подошел, обрадовано пожал руку, восхитился искренне:
- О це гарно! С тобой и в разведку не страшно ходить.
А еще через день роту подняли до восхода солнца и посадили на машины. И не потому, что в натужном гуле тяжелых армейских "Уралов" тонули звуки голосов, не потому, что забивавшаяся под брезент пыль першила в горле, все задумчиво молчали. Молчали потому, что ехали теперь не на учения. Каждый ехал навстречу своей собственной судьбе. Уже шесть лет по ту сторону границы, среди таких же гор и зеленых лощин, в такой же пыли и духоте воюют наши ребята, выполняя интернациональный долг. И отдают этот долг по военной присяге, то есть "не щадя своей жизни..." Как воюют и с кем, почему и за что, никто из вернувшихся оттуда толком не рассказывает. Матерятся, зубами скрипят, отвечают: "Если попадешь туда, сам узнаешь..."
Долгое дорожное оцепенение прервалось, когда где-то поближе к обеду услышали свистящий гул авиационных двигателей, который тревожно и властно перекрывал уже привычное гудение автоколонны.
Остановились. Построились. И один за другим нырнули в темную глубину огромного военно-транспортного ИЛ-76МД.


* * *


Громада самолета, казавшаяся такой устойчивой и надежной, вдруг накренилась, резко бросилась вниз, напомнив, что под сиденьями - бездна. Страх и тошнота подступили к горлу.
Еще не успев ни о чем подумать, Вовка глянул на сидевшего рядом Ержана, Ержан - на Григория, и все вместе - в иллюминатор. От их самолета отстреливались ярко-желтые звезды и, оставляя за собой дымные хвосты, уходили к земле постепенно затухающими гирляндами.
- Тепловые ловушки! Тепловые ловушки! - пронеслись по самолету возгласы самых догадливых. В это сразу все поверили, потому что и наслышаны были о них, и очень уж хотелось, чтобы это были не душманские ракеты.
И опять все трое глянули друг на друга теперь уже обычными, похожими на свои, глазами, а не теми - мгновение назад - чужими, окаменело слюдяными, неживыми. Забыть, скорее забыть тот позорный миг! И любить, любоваться игрой гирляндных отражений в лукавых щелочках Ержана! Даже Варенику показались милыми ехидные глаза Губанова. И можно теперь от души посмеяться над недовольным ворчанием Вовки в адрес "недоучек" летчиков, которые не умеют водить этот "баклажан", мягко посадить не могут, ведь не дрова же везут...
- Яка нижна людына! - подтолкнул Ержана Вареник, кивая на Губанова, но того так просто не уколешь.
- Нашел нежного! Если тебе нравится быть дубовым поленом - пожалуйста! А я требую человеческого к себе отношения. Ты мне класс покажи, подай мягкую посадку!
И в это время самолет тяжело коснулся земли, сразу же переключив все двигатели на торможение.
Сели! Все трое невольно одновременно вздохнули. Впрочем, им показалось, что вместе с ними вздохнули все двести молодых солдат, доставленных в Афганистан в этом мрачном дюралевом ящике.
Загрохотала аппарель в хвосте самолета, постепенно открывая другую страну, где им...
Что здесь им? Проходить обязательную воинскую службу положенные два года? Выполнять свой гражданский долг, как требует Конституция СССР? Или, как теперь говорят, интернациональный долг?
Или не окажется этих двух лет? Хватит двух дней, двух минут, двух секунд...
В проеме нарисовалось сначала предвечернее прокаленное палевое небо, потом чуть потемнее, но такой же палевый горизонт, который загораживали стоящие цепочкой КАМАЗы и одноэтажные строения. А у последних ступенек скользкой алюминиевой дорожки, по которой из темноты чрева самолета выходили на яркий свет солдаты, стояла группа странно одетых людей: в непривычных глазу бушлатах и кепках с длинными козырьками, но в наших, советских, погонах.
- Здорово, щеглы! - приветствовал их один из этой группы. Вовке почему-то сразу не понравился толстый ефрейтор, напоминавший объевшегося тыловика из анекдотов.
- Бачилы поздоровше! - выкрикнул он из толпы, подделываясь под голос и манеру Вареника. Ефрейтор свирепо оглядел толпу, но не увидел за широким телом Вареника маленького Губанова и уже не спускал с Григория злых глаз, поджидая его, как удав кролика. Он отбирал у солдат военные билеты, остальные что-то помечали в бумагах.
- Вареник Григорий, - назвал себя поравнявшийся с ним сержант, подавая билет.
- Ага, Варэник! - злорадно передразнив его украинский акцент, кивнул ефрейтор и обратился к солдату со списком. - Коля, пометь-ка этого щегла. Я с ним разберусь на пересылке.
Теперь, в строю, по пути на пересылочный пункт, глядя на маячивший впереди затылок Вареника, Вовку терзала совесть: из-за его озорства попадет Гришке ни за что.
Прибывших разместили в каких-то "модулях", тех самых одноэтажных строениях, что нарисовались за откинувшейся аппарелью.
- Это по-афгански что ли бараки модулями называются? - прикидывается дурачком Вовка, устраиваясь в столовой рядом с молчаливым и обиженным Григорием. Ержан стал популярно растолковывать ему, что же такое модуль, но Вовку больше бы устроило пусть даже грубое ругательство, но от Вареника. А тот молчал.
Как быстро здесь темнеет! Входили в столовую засветло, а вышли в кромешную темь. Оказалось, у всех кончилось курево и тут Вовке представился случай растопить лед между ним и Гришкой. Он, как фокусник, откуда-то из-под воротника извлек сложенную в маленький треугольник десятку, провезенную от Тугулыма, через все таможенные досмотры сюда, в Афганистан. Ему даже показалось, что подобрели глаза Вареника, хоть он ничего и не сказал. Все трое вошли в ярко освещенный магазин военторга.
От импортного изобилия, красочности упаковок разбежались глаза и захватило дух. Губанов, протянув продавцу купеческим жестом десятку, небрежно бросил:
- Сигарет, печенья и три сока. Сдачи не надо!
- Че ты мне суешь? - оскорбилась ярко накрашенная продавщица, отшвырнув Губановскую десятку, и тут же заулыбалась вошедшему красавцу десантнику, одетому как на парад: огромный белый аксельбант, орден Красной Звезды, лихо заломленный берет.
Все трое застыли, словно по команде "смирно!". Это был тот, кем каждый из них в мечтах рисовал себя, возвращающегося из Афгана к своим: целешенек-здоровешенек, отутюженный, без пылиночки, с неотразимой улыбочкой, с чуть нахальным прищуром. Десантник быстро стал обрастать пакетами под щебет продавщицы.
- Подержи-ка, - сунул он один пакет Губанову, другой Ержану, рассчитался какими-то не такими деньгами и весело предложил как давно знакомым:
- За мной, юноши! Со мной не пропадете!
В полумраке казармы между двухъярусными армейскими койками под тусклой лампочкой десантник поставил два табурета и велел Ержану "стол соображать".
- Юрик, биджо! Вы где?
- Сейчас, Миша, - откликнулся голос из темной глубины казармы.
- Надо же к столу одеться, - с грузинским акцентом добавил другой голос. - О! Я вижу, ты гостей пригласил.
- А я их в "чипке" встретил, - начал объяснять десантник, которого, оказывается, Мишей зовут. - Смотрю, за советскую десятку сигареты покупают..., - и пошел туда, в темноту, на голоса своих друзей.
- Правильно пригласил, - послышался голос грузина.
- Помнишь, как два года назад сами тут шарашились? А то еще фраера клюнут на новичков.
- Кажется, уже клюнули... - сказал другой голос.
В это время хлопнула входная дверь и послышался торопливый топот нескольких пар ног. К Вовкиному ужасу вскоре на свет появилась ненавистная физиономия того ефрейтора с двумя солдатами справа и слева со взятыми на изготовку для драки ремнями.
- Видали таких салажат?! - зарычал толстый ефрейтор. - Не успели глаза продрать на новом месте, уже пьянку устраивают! Иди-ка сюда! - схватил он за гимнастерку Вареника.
- Нюх потерял? Так я тебя научу, как со старшим надо разговаривать.
Гриша схватил руку ефрейтора и с силой оторвал ее от себя.
- Не чипай!
- Ах вот ты как! - осатанел тот, и его дружки как по команде вскинули ремни, а Вовка и Ержан схватили с табуретки бутылки с соком.
Но тут раздался насмешливо спокойный голос подошедшего Миши. С недоброй усмешкой, не предвещавшей ничего хорошего, он произнес классическую фразу из популярного фильма.
- Послушай, детка, а тебе не кажется, что твое место - у параши? - И трое рослых десантников в тельняшках встали рядом с низкорослым Вовкой, намертво вцепившегося в бутылку и изготовившегося дать отпор обидчикам.
- Это ты мне? - без прежнего запала спросил ефрейтор.
- Тэбе, тэбе! - подтвердил грузин и одним молниеносным рывком он с другим десантником, которого Миша назвал Юриком, схватили двух солдат, не успевших застегнуть ремни, и смачными пинками спустили их с крыльца. Те вылетели без малейших признаков недовольства. А удаляющийся топот красноречиво говорил, что на дружка ефрейтора им совершенно наплевать.
Тем более, что в этот момент - после Мишиного удара в грудь, он перелетел через табуретки и упал ногами вверх, уперевшись спиной в неказистую солдатскую тумбочку. Банки, бутылки, коробки с грохотом разлетелись в стороны. Вернувшийся Юра с притворным сочувствием помог ему подняться на ноги и хотел уже тем же самым путем направить его снова к Мише, но тот остановил товарища:
- Постой! Дай поговорить с человеком.
- А разве это чэловэк? - зло процедил сквозь зубы "биджо", брезгливо двумя пальцами поднимая с полу кепку ефрейтора и бросая ее в помойное ведро.
- Послушай ты, крыса пересыльная, а ведь я тебя в прошлый раз предупреждал, чтобы перед новичками не выпендривался. Или ты меня тогда не понял? Или может быть уже забыл? Короче: проси прощения у этих пацанов и отваливай отсюда! Иначе узнаешь, за что меня духи не любят. Ну?!
Ефрейтор что-то пробормотал, просовываясь между койкой и Юрой к выходу.
- и остальным "пересыльщикам" передай: в Афгане нет салаг и стариков. Сюда все прилетают равными... А вот улетают неодинаково, - добавил он тихо после некоторой паузы, когда ефрейтор уже выветрился, а Ержан и Юра подбирали коробки, бутылки и целлофановые пакеты.
- Не дрейфь, пацаны! Все будет нормально, - наконец улыбнулся Миша и обнял за плечи Вареника и Вовку, едва успевавших хоть что-то уловить из свалившихся на голову событий новой "афганской" жизни. Миша с трудом вынул из оцепеневших Вовкиных рук бутылку сока и, скрутив ей головку, жадно опорожнил через горлышко.
- Ну вот, теперь все готово, - доложил Юра, поднимая последний пакет. - Давай, биджо, доставай!
В руках молодого грузина оказался коричневый кейс с шифром. Несколько ловких движений - и уже снова нет кейса, а в руках - извлеченная из него бутылка "Столичной".
Новичков поразила серьезная ответственность, даже торжественность на лицах десантников, пока "биджо" изящными движениями и безошибочно ровно разливал водку по десяти кружкам.
В таких случаях обычно шутят, шумят, торопят. "Как бы Губанов опять не выступил", - с тревогой подумал Вареник, но Вовка смотрел серьезно. Ержан начал было отказываться: "Я не пью", но Юра, протянувший ему кружку, казалось, даже не услышал этих слов. Ержан взял посудину и хотел поставить ее снова на табурет, где оставались еще четыре наполненные кружки, и вдруг отдернул руку, пронзенный догадкой, чьи эти кружки: "Как же твоя будет стоять рядом с теми?" И он молча, как и все, выпил.
Семеро нас было из одного призыва, - нарушил молчание ради новичков Миша.
- Домой возвращаемся трое. Такие вот дела, ребята...
Какие парни были! - отвернул от света глаза Юра и бросил окурок в урну.
- Таких уж больше не будет, - вздохнул "биджо".
У Вовки до боли сами собой сжались кулаки. Ержан уткнулся подбородком в грудь. Гриша засопел прерывистыми всхлипами. Молодой грузин, как фокусник, извлек из темноты гитару и словно для себя, ни для кого, стал хриплым голосом петь-декламировать:

Прости, мой друг,
что ты погиб,
а я всего лишь ранен
в горах Афгана...

Потом они сидели обнявшись, пели про миллионы алых роз и про короля, который не может жениться по любви, а думали каждый о своем: завтра Миша, Нугзар и Юра будут там, где нет войны, где спокойные лица и дразнящий смех девушек, где родные пейзажи, где могучая Родина. А Гриша, Ержан и Вовка, опьяневшие не столько от выпитого, сколько от внимания и дружбы таких замечательных "стариков", заменят их здесь.





БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ

В Джелалабаде солнце казалось еще жарче и ярче. От него не спасала и жидкая тень эвкалиптов, под которыми вповалку лежала первая десантно-штурмовая рота, ожидая построения батальона. Новички все еще не привыкли к необычному афганскому обмундированию: разморенные жарой, лениво перебрасывались шуточками то по поводу гусиного клюва кепки, то "морской души" тельняшки.
Губанов ворчливо и неуемно мостился между Ержаном и Григорием, выбрасывая из-под себя то камешки, то комочки и, наконец, устроился удобно: головой на животе Ержана, а ногами на варениковском вещмешке. "Пусть лежит, - подумали друзья, - лишь бы угомонился." Но Вовка, изнывая от жары и обливаясь потом, недолго молчал.
- Ержан, а, Ержан, - приподняв с лица козырек, позвал он, - у тебя невеста есть?
- Есть.
- Красивая?
- Мне нравится.
- А зовут как?
- Карлыгаш.
- Это что, Клара, что ли?
- Ласточка по-русски.
- Красиво! Учится, работает?
- И работает, и учится. Работает в детском саду, а учится заочно в институте.
- Покажи фото.
- А тебе зачем?
- Чого причепився к людыне? - пробурчал Вареник, и Вовка ненадолго затих. Он мысленно представлял Карлыгаш, у которой крыльями ласточки, должно быть, разлетаются брови. Но под бровями неизвестной красавицы то и дело появлялись рыжие глаза Соньки Прокушевой и ее вечно насмешливый веснушчатый нос... "Написать ей, что ли?" - шевельнулась мысль в его растопившемся от жары мозгу, но он тут же выбросил эту "неудобную" мысль, словно мешающий спокойно отдыхать камешек. "Многого захотела! Пусть покусает потом локоток, когда он вернется в Тугулым в лихо заломленном берете с мишиным прищуром глаз, "в которых будет лишь вниманье, но ни смущенья, ни тепла..."
- Ержан, а Ержан... А сколько у вас детей-то будет? - снова начал Губанов, но тут же схлопотал по кумполу туго скрученной газетой.
- Не понимаю, - раздраженно произнес Вареник, снова разворачивая "Фрунзевец". Война иде, а газеты - про учебные стрельбы. "Метко стрелял на полигоне рядовой Давлетшин. Лучше всех на танке проехал Михаил Пасюк..." А про Афган где?
Губанов не мог пропустить такую возможность блеснуть эрудицией и посрамить невежду.
- А це, Гришенька, не для средних умов понимание! То - больша-а-ая политика!
- Становись! - раздалась команда, и разомлевшие солдаты нехотя потянулись на солнцепек. Рослый капитан Шпагин, командир 1-й ДШР, велел новичкам построиться лицом к батальону и неторопливо зачитывал фамилии, определяя, кого в какой взвод.
"Сам-то в тени стоит, а нас...", - вяло позавидовал ему Вовка. На Варенике капитан запнулся, внимательно с усмешкой посмотрел на обладателя вкусной фамилии. Гриша подтянул свой иногда нависавший над поясом живот и беспокойно оглянулся на своих друзей: а вдруг их разведут в разные взводы? Капитан чуть больше, чем других, оглядел его с ног до головы, видно, остался доволен бравым видом сержанта и крикнул на левый фланг:
- Маслов, забирай к себе!
"Маслов, Маслов... - одновременно пронеслось у всех троих. - Ну да! Мишка-десантник, прощаясь, наказывал: проситесь к Пашке Маслову. Он из вас рейнджеров сделает, он вас научит свободу любить."
Гриша еще не успел строевым шагом стать в строй третьего взвода, как у Вовки вырвалось:
- Товарищ капитан, разрешите мне и Сарбаеву в этот же взвод.
- В чем дело? Кто такие? - с напускной суровостью спросил добродушный капитан.
- Друзья мы. Хотим вместе служить, - уже испуганно, заискивающе ответил Губанов.
- Ну прямо детский сад! - хмыкнул командир и, снова склонился над блокнотом. Вареник уже отчеканил по камням строевым шагом и по всем правилам Устава развернулся в строю, а капитан все еще не выкликал следующего. Потом оторвался от блокнота, посмотрел на Губанова и, направив на него шариковую ручку, велел выйти из строя.
- Фамилия?
- Рядовой Губанов, товарищ капитан, - как-то неуверенно ответил Вовка, пока не угадывая намерений ротного.
- А кто твой друг, рядовой Губанов?
Вовка еще не успел раскрыть рта, как Ержан пулей выскочил из строя, встал рядом с Губановым и откозырял:
- Рядовой Сарбаев, товарищ капитан.
Одинаково умоляюще смотрели на Шпагина пара голубых и пара черных глаз, уж так им хотелось быть рядом друг с другом, что капитан повеселел, повернулся к Маслову и, комично разведя руками - сказал совсем не по-командирски:
Придется брать к себе, Пахом, ничего не поделаешь.
- Да уж, привалило пополненьеце! - польщенный Маслов подыграл капитану, улыбаясь одними усами. - Этот - Вареник, а эти двое - Пряник с Баурсаком, что ли?
Вся десантура покатилась со смеху, тем самым закрепляя за новичками эти прозвища и сразу делая их известными всему батальону. Но друзья все равно весело отшлепали строевым на левый фланг и вытянулись перед Масловым.
Гриша сначала мстительно подумал про Губанова "Это тебе за "большую политику", но потом вступился за друзей и сказал замкомвзводу:
- Хорошие хлопцы, товарищ старший сержант.
Отставить разговорчики, Вареник! Вы, двое! Встать в строй! - посуровел Маслов и Губанов так и не решился ввернуть ему уже заготовленную фразу: "Вам передает привет мой кореш Миша".


* * *


"Демократическая Республика Афганистан... Провинция Нангархар... город Джелалабад... ДШБ 66-й бригады... 1-я десантно-штурмовая рота... Третий взвод... Второе отделение... Вот где я теперь, дорогая моя Карлыгаш. Здесь все не так, как у нас, в Алма-Ате. Женщины закрываются чадрой, мужчины - в чалме. По улицам пылят "тойоты". И повсюду дуканы, дуканы, дуканы... Вот сейчас лежу в палатке. Духота, темнота. Здесь, говорят, часто идут бои, но пока слышна только иногда отдаленная стрельба, как на полигоне. Здесь уже можно ожидать удара в любую минуту. Даже вот сейчас. И брезентовый полог - плохая защита от душманских РС (реактивных снарядов). Нет, об этом я писать тебе не буду", - так мысленно сочинял письмо Ержан. Как всегда, перед сном. Как всегда, Карлыгаш.
А уснул - и вдруг очутился в гостях у деда Амантая. Дедушка еще живой, а Ержан еще маленький, и аксакал его учит сидеть на коне. Мать беспокоится, протягивает руки, чтобы поймать, если вдруг упадет, а отец смеется, отталкивает мать от лошади, говорит, что Ержан настоящим джигитом становится. Ему хочется показать маме, какой он уже лихой наездник, и Ержан понукает коня, а тот ни с места. Ой бай! Какой стыд! Как обидно! А Карлыгаш вдруг выглянула из соседской юрты и смеется над ним... От такого позора аж даже во рту пересохло.
Ержан проснулся. Мучила жажда. Впотьмах на тумбочке нашарил фляжку, но она оказалась пуста. Вспомнив, где тут бачок с кипяченой водой, Ержан, спросонья покачиваясь, вышел из палатки.
Такой же месяц, такие же низкие яркие звезды, как над Алма-Атой. И также весь этот мерцающий искорками черный небесный свод подпирается такими же черными горами, которые угадываются ниже слабо отсвечивающей изломанной линии каменистых вершин. Только здесь между пиками то и дело протягиваются красные строчки трассеров, которые, ударяясь о преграды, разлетаются в разные стороны, или вдруг зарницей вспыхнет и погаснет какой-нибудь утес.
Отдаленным громом время от времени доносится уханье орудия или протарахтит пулемет.
- Кто там стреляет? - спросил Ержан случившегося у бачка парня в трусах и с полотенцем на шее.
- Заставы в горах, за рекой, - зевнул солдат.
- А почему мы им не помогаем?
- А ты новенький, что ли? Они же просто так палят. "Прострелка местности" называется.
Только Ержан приложился к горлышку наполненной фляжки, как захлебнулся и даже присел от неожиданного грохота где-то рядом. Слева, из-за стены камышей, одна за другой с диким воем уходили в небо длинные и тонкие реактивные снаряды установок "Град", унося с собой в звездное небо огненные хвосты.
"Как же тут заснешь?" - подумал Ержан уже в палатке, затыкая подушкою уши. "Айналайн!" - послышалось ему ласковое не то материнское, не то чье-то еще.
Шел седьмой год необъявленной войны.


Продолжение следует...
23 мая 2009, суббота
Master Master
Если кому понравится я продолжу...
Наверно много, и читается трудно, извените...

RR, ты в предыдущих постах задал вопрос о ВОВ, я ответил...
24 мая 2009, воскресенье
Master Master
Не много о той войне...
Есть 2 новых сообщения
У вас нет прав, чтобы писать на форуме, .