Сообщения за сегодня
Активность на форуме
2 часа назад
SkyWolf добавляет сообщение в теме Пьяный Ваня
3 часа назад
SkyWolf добавляет сообщение в теме Проза
8 часов назад
8 часов назад
RR добавляет сообщение в теме Лекарства
8 часов назад
Онлайн 4
Нет пользователей
Были за 24 часа
Статистика
Тем 5 065
Сообщений 168 268
Пользователей 2 439

Проза

Просмотров 9891 Сообщений 67
24 мая 2009, воскресенье
Master Master
Продолжение...

Накануне выхода в засаду 1-ю десантно-штурмовую роту уложили спать пораньше. Вовка Губанов начал было шебутиться, когда в неурочное время подали команду "отбой!", но узнав почему и зачем, быстренько присмирел и натянул на голову синее солдатское одеяло. Гриша Вареник, наоборот, укладывался медленно, долго ворочался, все что-нибудь мешало. Только, Ержан, казалось, быстро уснул - лежал не шелохнувшись, как бы и не дыша. Завтра может быть первый бой...
Трое друзей вскочили первыми по команде и в неярком дежурном освещении помогали другим разбирать оружие, приборы ночного видения, надевать нагрудники с боеприпасами и пиротехникой. Минут через десять они уже были со всеми на броне, тревожно озираясь на выступающие из темноты деревья, дувалы, камни.
Фары боевых машин тусклым светом, словно посохом, нащупывали полуслепой колонне дорогу, и Гриша Вареник, хотя и оказался на головной машине, все никак не мог определить хотя бы направление их движения, пока под гусеницами не загрохотал мост.
"Ага, значит, через реку Кабул", - и перед глазами вырисовалась карта этого района. Если сейчас, за мостом, колонна повернет вдоль берега направо, значит, едем в ту самую Каму, о которой у "старослужащих" десантников разговоров на тысячу и одну ночь. Очень хотелось спросить у кого-нибудь, правильно ли он догадался, но "бывалые" кемарили на броне, да и не перекричать бы, наверное, грохот моторов и моста. "Сам должен уметь ориентироваться, - строго пристыдил себя Вареник. - Рассчитывай, едем уже почти час. Хотя при такой скорости... А какая скорость?" Так он ничего и не рассчитал, потому что сразу за мостом колонна действительно резко повернула направо, и вскоре все погасло и заглохло.
В темноте и тишине, разговаривая вполголоса, двигаясь по-кошачьи, взводы бесшумно разошлись в разные стороны по своим "задачам".
Взвод сержанта Маслова то пробирался сквозь полуразрушенные дувалы, перепрыгивая через арыки и глиняные заборы, то спускался в ложбинки, продираясь сквозь кустарники, то опять перелезал через какие-то дувалы... А еще надо помнить инструктаж: стараться ставить ногу только в след предыдущего десантника. "Умеют же у нас "инструктировать"! - усмехнулся про себя Вовка. - Тут и своей ноги не видно, не то что следа предыдущего", - и сразу был наказан за такое "непочтение" к военному приказу: не разглядел арыка и ухнул вниз, громким лязгом автомата о камень извещая окрестных душманов: остерегитесь, идет советский десантник Губанов! Группа замерла. Вернувшийся из головы колонны замкомвзвода молча помог Губанову встать, всмотрелся в темноте в его лицо, отошел на полшага и довольно увесисто кулаком по голове придал ему устойчивости на обе ноги. "Еще раз зашумишь - вылетишь из ДШБ. Пойдешь огород охранять!", - злым шепотом пообещал Маслов.
Присев у ног Губанова и этим показав, что инцидент исчерпан, сержант вынул упакованную в целлофан карту и стал подсвечивать ее миниатюрным китайским фонариком. Вокруг командира склонилось несколько голов, из тех, "бывалых", ну а остальные сразу же воспользовались неожиданным привалом. Один Губанов продолжал стоять изваянием, со слабой подсветкой внизу: видимо, прочно поставил его на ноги старший сержант, да еще и карту положил на его горные ботинки. А как мишень на фоне ночного неба - хорош! И вдруг - бац-бац! - по загривку апельсин, второй - в грудь, третий - по плечу. Оказалось, что их привал - под апельсиновыми деревьями с богатым, уже перезревшим урожаем.
- Кончай ты его воспитывать! - услышал Губанов приглушенный голос сзади. А то еще расплачется и маму звать начнет. Давай лучше соку надавим во фляжки.
Хозяйственная идея кого-то из "дедов" быстро овладела массами. И весь взвод разумно совмещал приятное с полезным. Все быстренько навитаминились "от пуза" и впрок, за исключением Вовки, который не мог даже наклониться за теми апельсинами, которые в него попали.
Невдалеке он узнал шепот Ержана и Григория:
- А почему в нашем взводе нет офицера?
- Хлопцы кажуть, погиб взводный за месяц до нас. А ты не трухай, Ержан, наш сержант Маслов дюже капитальный.
- Да я ничего. Это вон Вовка дрожит... - и оба рассмеялись. "Ну я вам посмеюсь!" - бессильно пообещал Вовка, и в это время замкомвзвода поднялся, укладывая карту снова в нагрудник. Десантники тоже все встали. Притихли. Маслов объяснил им, что они уже почти пришли к месту засады. Вот эта тропа и есть та самая, по которой перед рассветом проходят душманы. Скоро она будет огибать здоровенный дувал. Вот там-то мы небольшими группами заляжем и с разных сторон будем эту тропу сторожить.
Там, где тропа, змейкой спускаясь с гор, выходила к дувалу, Маслов остался сам с Вареником. Справа, вдоль дувала расположился остальной взвод, а Вовка и Ержан оказались на самом краю правого фланга, внизу, у небольшой речушки.
Десантники заняли посты, бесшумно поснимали ранцы и, приготовив оружие, приникли к окошкам и башенкам дувала, каждый в своем секторе обзора.
Ночь безлунная, тьма кромешная. Был как раз тот "самый жуткий час", когда зайцы на поляне косят трын-траву. Но это где-то там, далеко на севере, в Тугулыме. Может быть, и под Полтавой, может и под Алма-Атой. А тут только звон цикад да загадочные крики ночных птиц. Не встанешь и не пропоешь задорно, бесшабашно: "А нам все равно!"
Какой бы ни был этот "жуткий час", но он проходит, Маслов изредка включает рацию и докладывает ротному, ушедшему в другое место с первым взводом, что пока, мол, у них все в порядке. Что покажет следующий час - увидим. "Увидим, - думает Вареник, - Вон уже за грядой гор небо начало светлеть. Хотите верьте, хотите нет, - будет потом рассказывать Гриша, - як хтойсь мэнэ пид рибро пырнув: десь близко е духи."
Он не отводил ночного бинокля от дальнего поворота тропы, где вот-вот, как ему подсказывала интуиция, они должны были появиться. Наворожил! В зеленое мерцающее поле прибора, озираясь и замирая, вошли двое вооруженных людей. Обернувшись назад, махнули рукой.
- Паша, духи! - громким шепотом, но спокойно и деловито сообщил новость Гриша. Маслов уже видел выходящих на поляну перед дувалом человек десять в колонну по одному. Среди них бросался в глаза один, весь в белом, со связанными за спиной руками.
- Держись, Вареник, держись браток. Только сильно не высовывайся! - и, быстро выдернув чеку, Паша швырнул на поляну "лимонку".
Вместе со взрывом в глиняные стены со свистом и шипом впились осколки, темнота огласилась истошными криками и началась ответная стрельба.
Подсоединяя очередной магазин, Вареник вдруг поймал себя на том, что он без устали лупит по одному месту в темноте - по тому, где только что в зеленых кругах ночного бинокля крались враги. Их же там уже нет! - какая простая, но "дорогая" истина. Паша Маслов вон через ночной прицел, а я...
До этой мысли Григорий не может вспомнить первые мгновения боя. Дышал ли он вообще? Потому что только теперь, когда перевел дух, обнаружились ватные ноги и нехватка воздуха в легких. Одно может сказать о себе уверенно: не струсил. Ну, а если уж совсем откровенно, то испугался. И боялся, как бы не замолк его "калашников". Сколько же времени прошло, если он расстрелял почти все магазины? Потом, много раз вспоминая эти первые мгновения первого в жизни боя, он признается самому себе: в этот момент жила в нем только одна мысль, одно желание - чтобы не умолкал автомат. Пока автомат работает, его не убьют и не ранят...
А бой становился совсем другим. Душманы вели странный огонь: одиночными частыми выстрелами, но прицельно. Видимо, они неплохо знали местность и свободно ориентировались в темноте. В проеме окна то и дело посвистывали пули, не давая высунуться и приглядеться. "Мы что тут, одни ведем бой? Где же остальные наши пацаны?" - недоумевал Григорий, присоединяя к автомату последний снаряженный магазин, и вдруг увидел: справа от них по деревьям, за которые отступили уцелевшие душманы, ударили дружные строчки трассеров. Духи ответили гранатометом. Слепящим ярко-алым шаром граната ударила в соседний дувал, окутав их клубами глиняной пыли. Маслов засек гранатометчика, но у него тоже кончился магазин. "Скорее!" - крикнул он Варенику, а у того тоже последний снаряженный. А тут еще от пыли в носу засвербило, глаза к небу повело.
- Да скорее же! - Маслов не сводил глаз с точки в пространстве, откуда следующий выстрел может душу на небо отправить. Вареник быстро отсоединил свой магазин и вложил в протянутую Пашину руку. Теперь уже сам Гриша трясся в нетерпении: отчего медлит Паша, долго смотрит в ночной прицел. Наконец, его автомат затрясся в длинной очереди почти одновременно со вспышкой гранатомета, и вторая граната с грохотом пронеслась куда-то в сторону... Успел.
- Готов, сволочь, - устало опустился Маслов на глиняный пол. И наступила тишина. Гриша опасливо посмотрел на запыленное лицо Маслова. Сейчас он откроет глаза, сурово посмотрит на него и врежет за расстрелянные попусту магазины. А Маслов, хотя действительно после двух глубоких вздохов открыл глаза, но, посмотрев на Гришу, улыбнулся, подмигнул и протянул нараспев, доставая сигарету:
- Я научу этих гадов свободу любить!
Гриша вдруг сообразил, что Маслов-то ведь тоже расстрелял все магазины, значит, и ему было страшно! Значит, не такой уж последний солдат Вареник!
Осела пыль, и стало заметно, что рассвет приблизился. Уже без ночного бинокля можно было различить на том месте чернеющие трупы и того, в белых одеждах, среди них.
К лежащим на тропе с разных сторон устало и как бы через силу шли наши десантники, ставя оружие на предохранители, отирая кепками взмокшие лбы и шеи, все еще, хотя и без прежнего пыла, матеря "проклятых духов". С первыми лучами солнца стало ясно, что опасность уже миновала, а улизнувших душманов уже не догнать, и третий взвод расположился отдыхать. Разожгли костры, грели походный чай в случайно найденных по закоулкам дувала закопченных чайниках, открывали консервы, умывались из арыков, ждали бронегруппу.
За завтраком Маслов вдруг неожиданно хлопнул Вареника по плечу и громко, чтобы слышали все, объявил:
- А молодежь-то у нас ничего! С ними можно в разведку ходить! А, мужики?
Ержан и Вовка чувствовали себя обойденными на пиру: к их позициям душманы даже не приблизились. Им оставалось только с учащенным сердцебиением слушать треск и грохот боя в отдалении. Но сейчас они с восхищением смотрели на своего друга Гришу и тоже чувствовали себя именинниками. К тому же Вовка понял, что командир окончательно простил ему ночной конфуз. Хотелось скорее тут же, по-Губановски, что-нибудь придумать такое-этакое, заковыристое, а родилось лишь неуклюжее:
- Если хочешь пулю в зад, поезжай в Джелалабад!
Однако он, похоже, своего достиг. Все весело и дружно засмеялись, и Маслов тоже. А из-за дальних дувалов уже слышался отдаленный гул приближающейся бронегруппы.

Продолжение следуеет...
24 мая 2009, воскресенье
Master Master
Не много ещё...
24 мая 2009, воскресенье
Master Master
Продолжение...

КАИР-ХАН

- Это наша земля, и мы не отдадим ее чужакам! - гневно, нервными взрывами выкрикивал Каир-Хан, потрясая крепко сжатым кулаком, из которого меж пальцев брызгал песок, перед опущенными головами командиров боевых групп. - А вы?! Вместо того, чтобы наводить ужас на шурави, трусливо бегаете от них, как зайцы! Бросаете своих погибших братьев! Позорите весь наш уезд перед другими моджахедами!
Лицо главаря душманов, изуродованное год назад осколком советской бомбы и мокрое от пота, было страшным, но еще страшнее были слова, а еще страшнее - то, что могло последовать за ними.
- Как же ты мог, Исмар, как же ты мог?! - не успокаивался Каир-Хан. - Ведь твой отец, достопочтенный Насруддин, два года назад остался под развалинами родового дувала вместе с половиной твоих братьев и сестер, а его счастливо уцелевший сын теперь показывает свою спину тем, кто сделал его сиротой! Позор! Если собираетесь вот так же воевать и дальше, - обернулся он к остальным командирам, - то лучше наденьте чадру и идите чистить котлы! Заготавливайте на зиму кизяк! А жен своих пришлите мне сюда с оружием! Я с ними пойду бить неверных!
- Отец! Отец, прости нас! - взмолились афганцы, пряча в ладони горящие от стыда лица. Юный Исмар в безумной ярости катался по земле, до крови кусая кулаки.
- Я отомщу неверным за отца! Я отомщу им за всех своих родичей! Я их головы на колья вокруг твоего дувала насажу! Да я им все кишки...
- Ну, хватит! - оборвал его вождь, внезапно перейдя с крика на усталый хрип. Шрам над левой бровью опустился и погасил огонь страшного изуродованного глаза. Слова - товар недорогой, делом докажешь, чего они стоят. Сегодня же ночью с остатком своего отряда пойдешь в самое логово врага. Там и дашь волю своим чувствам! Музаффар прикроет тебя при отходе.
Да, господин! - с поклоном отозвался крайний из стоящих командиров, в огромной серо-зеленой чалме.
Каир-Хан тяжело отдышался и, оттолкнув Исмара, пытавшегося поймать и поцеловать его руку, продолжал нервно прохаживаться с заложенными за спину руками вдоль шеренги своих подчиненных. Высоко в небе прокатился отдаленный рокот звена советских штурмовиков... Главарь, прищурившись здоровым правым глазом, проводил взглядом едва заметные в голубой выси крохотные точки самолетов и с ненавистью прошипел:
- В Кунар полетели... Сегодня уже в третий раз... Видно, Абдулхак не дает покоя их гарнизонам. Вот вам пример, каким надо быть воину! - ткнул он пальцем в сторону Асадабада.
После короткой молитвы за успешный рейд Каир-Хан отпустил командиров отдыхать и готовиться к выступлению, как только стемнеет.



* * *


С самого подъема весь Джелалабадский гарнизон гудел, как растревоженный улей. Артиллерия почти безостановочно лупила куда-то за аэродром. Офицеров то срочно собирали в штаб, то заставляли строить свои подразделения, каждый раз проверяя, все ли на месте. Солдаты ворчливо материли эти бесконечные построения, где только пересчитывают, а ничего не говорят. На площадке у камышей, подняв тучу пыли, сел вертолет, откуда вышло несколько солидных дядей в "камуфляжах". Вся группа направилась в сторону штаба.
- Кто это? - спросил Вовка Губанов у Маслова.
- Должно быть, генералы из Кабула, прямо из штаба армии, - не оборачиваясь, ответил сержант и после долгожданной команды "Разойдись", побежал вслед за ротным в сторону модулей. Десантники присели в затянутой маскировочной сетью беседке перекурить. Веселая была эта беседка, настоящий клуб анекдотов, Губанов здесь всегда был, как на эстраде. И сейчас, еще не успев прикурить, он начал свои байки.
- В "энской" части, рассказывают, вот так же однажды наехало начальство во главе с генералом. Комбат дрожит, ротные бегают, лейтенанты суетятся. А никто не знает что к чему. Наконец генерал говорит: "Жалоба к нам поступила от рядового Сарбаева, - тут Губанов ловко увернулся от Ержановского подзатыльника и продолжал: - Пишет, что плохо вы, мол, тут солдат своих кормите. Мясо и масло налево сплавляете, а бойцов - похлебкой жидкой потчуете!" "Никак нет! - отвечает полковник. - Можете проверить, а сам кулак из-за спины показывает своему заму по тылу. Тот - быстро в столовую. Ведут они, значит, туда генерала со свитой. "Давайте мне, - говорит генерал, - только то, чем солдат своих кормите." Подают ему целую курицу. "Очки мне втираете! - кричит генерал и прямиком идет к окну раздачи. Смотрит, а там повар у горячего котла огромным черпаком орудует. Как зачерпнет, так и курица! Вправду, значит, каждому солдату курицу дают. Ладно, мол. Не прав был, значит, рядовой Сарбаев. (Вовка заблаговременно принял защитные меры, но Ержан на сей раз проигнорировал выпад.) Съел генерал курицу, да и уехал. Полковник заму по тылу втык делает: чем, мол, теперь мы рассчитываться будем за всех этих куриц? А зам по тылу отвечает:
- Все нормально, товарищ полковник! Ведь я всего три курицы купил. Одна генералу, другая вам, а третью, по моему приказу, повар к черпаку привязал...
Не до всех сразу, но постепенно доходил Вовкин юмор, и смех в беседке шел на подъем, когда вернулся Маслов.
- Паш, ну чего там? А, Паша?... обступили сержанта товарищи.
- Да плохо, пацаны! Этой ночью где-то тут неподалеку духи вырезали пост - зло сплюнул замкомвзвода.
Словно лютый мороз сковал изнывающих от жары десантников. Вареник скрипнул зубами: ему почудилось, что они смерзлись. Лица солдат еще мгновение назад такие разухабисто веселые и заразительно смеявшиеся, вдруг сделались угрюмыми и злобными.
Дотлевали в пальцах забытые сигареты. Оцепенение сменялось сопением, прокашливанием и, наконец, взорвалось яростными криками всех разом:
- Духов кто-то навел!
- Наверно из соседнего кишлака!
- У этих гадов повсюду свои!
- Перебить их как собак!
Прервал этот сплошной рев прибежавший от командира посыльный:
- Всем готовиться к рейду! Выходим завтра на рассвете, - задыхаясь прокричал он, и десантура дружно кинулась к ружейному парку.



* * *


Собравшись под деревьями третий взвод сосредоточенно чистил оружие, снаряжал магазины и рассовывал в нагрудники гранаты. Григорий цеплял к автомату подствольный гранатомет. Вовка с удивлением разглядывал непривычные еще ударно-контактные гранаты. А Ержан, протирая ветошью автомат, тихо, как бы сам с собой, разговаривал, но все прислушивались, потому что каждый думал о том же: "Седьмой год войны, а конца ей все нет. То наши побьют духов, как мы на последней засаде, то они наших... Они мстят за своих, мы за своих. Убитых, искалеченных все больше. Значит, все больше надо мстить? От этого кровавый счет становится все больше, клубок затягивается все туже..."
- Сарбаев! - прервал его Маслов, может, и случайно, но многие поняли - намеренно, чтобы не разводил, мол, опасную "философию"...
- Я, товарищ сержант! - вскочил Ержан.
- Сбегай в парк, найди-ка старшего механика, да передай: пусть свежей воды в бурдюки наберут, соляркой дозаправятся. Особо передай: побольше ящиков с боеприпасами пускай к броне прикрутят. Скажи, к старым знакомым пойдем, в Кандибаг. Он знает. - И переглянулся, улыбнувшись, со "стариками". Но и новичкам показалось, что они тоже давно знают этих "старых знакомых".


* * *

Танки и БМП били по кишлаку Кандибаг в упор сверху вниз, с высоты окрестных холмов, и там, в долине, змейкой уползавшей в горы, среди пыльных грибов разрывов, таких нелепых на фоне изумрудной зелени, виднелись лабиринты дувалов с проломленными стенами и разрушенные башни, четко обрисованные склонившимся к вечеру солнцем.
Бой шел с самого рассвета, кишлак уже напоминал котел с кипящим серо-зеленым варевом, в котором не должно было остаться уже как будто ничего живого. Но люди Каир-Хана продолжали держаться, отбивая все попытки шурави приблизиться.
Рассыпавшись между техникой, десантники вычисляли среди зелени защитников Кандибага и лупили короткими очередями в ответ на их частое одиночное тявканье.
С гулкими хлопками иногда оттуда, из котла, вылетали кумулятивные гранаты и разрывались на склонах холмов, на лбах бронированных машин. У Вовки всякий раз от взрывов схватывало сердце, однако шуточная поговорка, что: "джелалабадская броня гранатометов не боится", похоже все-таки имела под собою основание, поскольку и танкисты и десантники, с какой-то даже показной бравадой, открыто ставили свои машины под обстрел, а не прятали их за холмами.
Капитан Шпагин, руководивший боем, видя бесполезность продолжения пальбы, вылез из командирской БМП через задний, десантный люк и, пригибаясь, подбежал к сержанту Маслову, лежавшему неподалеку на гребне холма:
- Что, сержант, не слабо молодецким рывком проскочить до ближайших дувалов?
- Да как же тут проскочешь? Башку не высунуть, - хмуро ответил Паша, торопливо заталкивая большим пальцем блестящую гранатку в короткую трубу подствольного гранатомета, но быстренько сообразил, что ротный не ехидничать к нему подъехал, что это, по сути, приказ.
- А ты подумай, Маслов, пораскинь мозгами, башка тебе как раз для этого дана, - хлопнул ротный его по плечу и, пригибаясь, от свистящих пуль, побежал вдоль гребня ко второму взводу.
Вовка Губанов, слышавший весь разговор командиров, почувствовал себя причастным к той силе, которая направляет весь этот поток огня, которая вот уже много часов молотила по глиняным стенам дувалов, но никакого продвижения не было. И словно в поисках этого нового поворота он на секунду выглянул в сторону кишлака. Душманские пули не заставили себя долго ждать и через несколько секунд фонтанчиками взбили песок у самого Губановского носа. Побелев, Вовка со страху скатился вниз с холма, к небрежно сваленной пирамиде из ящиков.
Что, не нравится? - спросил Паша, опуская новую гранатку в ствол гранатомета - Слава богу, что еще из минометов не работают, а то бы хана.
- Паша, а что мы в этих ящиках привезли? Чего мы их не трогаем?
- Да это дымовые шашки, - ответил сержант и сразу же уставился на Вовку в размышлении. Несколько секунд они глядели друг другу в глаза, обдумывая один и тот же план.
- Надо подумать, Вовка, - заключил Маслов уже по сути принятое им решение, а Губанов продолжил вслух то, о чем говорили глаза замкомвзвода:
- Арык там глубокий, примерно по пояс. Надымим как следует и к духам... Как раз наискосок к ближайшему дувалу. А?
Маслов бросился догонять ротного.
Не прошло и получаса, как по команде Шпагина броня одновременно полыхнула новым огнем, а затем выстрелила всю дымовую систему до последней гранаты.
Едкий желто-серый дым пополз по полям, сливаясь в единую завесу.
- Зажигай шашки! - закричал Шпагин, собственноручно метнув первый задымившийся барабан как можно дальше за гребень холма.
- Вперед, ребята! - и третий взвод рванул по одному за Масловым сквозь клубы дыма прямиком к арыку.
Духи, как и ожидалось, сразу же усилили огонь, но били по гребням холмов, по танкам и бронемашинам, явно не подозревая о маневре с "губановским" арыком, откуда грязные, как черти, десантники по одному выскакивали прямо у дувалов и, не теряя ни секунды, сразу же влетали в лабиринт построек.
- Пацаны. Приготовить гранаты! - вполголоса скомандовал Маслов и, призывно махнув рукой, первым швырнул "лимонку" за глиняную стену, откуда слышалась стрельба и голоса душманов.
Не ожидавшие такого нападения душманы в панике заметались по узким переулкам, отступая вглубь родного кишлака.
Ержан и Гриша, как всегда, бежали рядом, полуоглохнув от стрельбы, разрывов и истошных криков. Стреляли по выскакивающим душманам и наугад бросали гранаты за каждый подозрительный дувал. Задыхались от бега, падений и прыжков, но все происходящее сознание воспринимало как в замедленной киносъемке.
Все время казалось, что вот-вот кто-то выскочит сзади и сразу же врежет им очередь в спину, поэтому все время озирались и вдруг в один момент оба замерли как в стоп-кадре - через дувал перепрыгнул красивый афганец в расшитой позолотой тюбетейке, повел автоматом в их сторону, но выстрелов не было, с криком отшвырнул оружие и одним прыжком скрылся за следующим дувалом. Гриша и Ержан лупили уже по пустому проулку, куда из низкой двери выскочил парнишка в длинной серой одежде и тут же рухнул, изрешеченный их пулями. Разукрашенный цветными наклейками АКС, не выпушенный им из рук, зарылся в дорожную пыль.
- Вареник, и вы еще двое! Остаетесь здесь с ранеными и прикрываете тыл, - приказал им Маслов, и третий взвод рванулся дальше вглубь кишлака, куда, не тратя времени, повел своих десантников и подоспевший с остальными Шпагин. Разрывы гранат и стрельба становились все глуше.
Наспех и неумело перевязав двух раненых десантников, Ержан и Гриша оставили их возле Губанова, а сами пристально осматривали местность, опасаясь нападения.
- Там кто-то есть! - резко обернулся Ержан, сняв автомат с предохранителя. Уже приготовился дать очередь по появившейся из-за угла цели, но оцепенел: перед глазами появилась причитающая старуха, держась за окровавленное левое колено, наверно задетое осколком; за ней тащилась девочка лет четырех в грязном зеленом платьице, с растрепанными волосами.
Не обращая внимания на шурави, она с трудом доковыляла до дувала, возле которого лежал парнишка, и завыла нечеловеческим голосом. Сорвав с головы покрывало и продолжая голосить, она подкошено опустилась на землю и положила себе на колени пыльную, в черно-красных кровавых пятнах голову парнишки.
Вареник опустил автомат и молча отвернулся. Вовка почти насильно стал вливать умирающему раненому воду из фляжки. Ержан не мог сдержать слез и, не пряча их, смотрел на старуху, которая, взглянув на шурави, вскинула руку и, что-то гневно прокричав, грозно и величественно указала пальцем на небо. "Будь проклята война! Сколько из-за нее горя!" - страдал Ержан.
- Ты чего нюни распустил?! - привстал другой раненый солдат. - Пойди забери автомат, а то ведь у них даже бабы и дети воюют.
Ержан тихонько подошел к старухе и потянул за ремень изукрашенный веселыми наклейками автомат. Цепкие мертвые руки потянулись вместе с автоматом. Старуха, причитая, обхватила голову парнишки, как будто его хотели отобрать у нее. Девочка успела отлепить какую-то наклейку, и автомат, вырвавшись наконец из коченеющих рук своего бывшего владельца, потащился по пыли за Ержаном.
Оттуда, куда укатилась волна боя, вновь нарастал шум стрельбы и разрывов, словно волна, следуя своим извечным законам, возвращалась. Сначала появилась под конвоем группа пленных, хмурых, с обреченными взглядами моджахедов. Они в молчаливой поспешности проследовали мимо ребят с ранеными, мимо воющей афганки, которая не повернула даже головы в их сторону, продолжая глядеть остекленелыми, уже сухими глазами на потускневшее в пыли и дыму предвечернее солнце.
Вот наконец-то и их третий взвод.
- Так! Все быстро отходим к броне! У духов подоспело подкрепление! Маслов, со своими прикрываешь остальных! - услышали ребята голос ротного и, подхватив раненых, поспешно двинулись к холмам.
- Молодежь, а ну, ко мне! - скомандовал Маслов, выхватив из группы пленных молодого афганца в позолоченной тюбетейке. Ержан с Вареником переглянулись: не померещилось ли им?
- Десь бачив я його, - пробурчал Григорий
Убедившись, что ротный уже далеко, Маслов отвел афганца за угол дувала и деловито предложил:
- Это каирхановский сынок. Пока никто не видит, пристрелите его как собаку. Валяйте, мужики!
Когда ты стреляешь туда, откуда стреляют в тебя, это твоя нормальная солдатская "работа". Когда на твоих глазах падает парнишка, изрешеченный твоими пулями, и над ним тут же голосит старуха, что-то тревожное царапает душу. И хотя, если бы ты не убил этого парнишку, мгновение спустя из его оклеенного этикетками автомата пули прошили бы тебя, все равно что-то протестует, винится, кается. Но когда тебе предлагают просто так нажать на спусковой крючок и лишить жизни этого молодого красивого парня в золоченной тюбетейке, кто бы он ни был, но без оружия, со связанными за спиной руками?! Бунтует сама природа, парализуя твой ум, твою волю, делая вялыми и тяжелыми твои руки.
Поняв, о чем говорят шурави, афганец вытянулся с побледневшим лицом и пылающими гневом и презрением глазами.
- Может, не надо, Паша! - начал было Ержан, но тот не дал ему договорить, вцепившись в маскхалат:
- Чего "не надо"?! Чего "не надо"?! Ты еще просто не видел, салага, что эти сволочи делают с нашими! Стреляйте, или я за себя не отвечаю! Я научу вас свободу любить! Стреляйте ... вашу мать!
Почти одновременно сухо щелкнули три выстрела, и позолоченная тюбетейка сорвалась с головы рухнувшего моджахеда, покатилась к ногам Маслова, искрясь отблесками вечерней зари.
- Уходим! - пнул тюбетейку сержант и бросил окурок на труп. Уже слышны были крики приближающихся душманов.


* * *

Толпа моджахедов, собравшаяся у тела сына вождя, медленно расступилась, пропуская Каир-Хана, который с каменным лицом нагнулся над телом, аккуратно двумя пальцами снял с одежды еще тлеющий окурок и, не торопясь, пошел прочь. Немногие заметили, как его рука с хрустом в суставах сжала окурок и меж пальцев посыпались искры.

Продолжение следует...
25 мая 2009, понедельник
Master Master
ещё фото...
25 мая 2009, понедельник
Master Master
Продолжение...

ЗНАКОМСТВО С КОМАНДИРОМ ВЗВОДА


Каждый утренний "Подъем!" Вовка Губанов комментировал нелестными эпитетами в адрес тех, кто его выдумал.
- Бог создал отбой и тишину, а черт - подъем и старшину! - повторил он известный армейский афоризм, нехотя сбрасывая одеяло и выбегая на зарядку. После завтрака 1-я десантно-штурмовая рота построилась на строевом плацу.
- Рота, равняйсь! Смирно! Старший лейтенант Зубов! - раздался голос капитана Шпагина.
- Я! - послышалось на правом фланге.
- Выйти из строя!
- Есть! - И перед строем появилась рослая фигура, неспешно выполнила поворот кругом, как бы специально показывая всем сначала широкую спину, потом - не менее широкую грудь.
- Командиром третьего десантно-штурмового взвода назначен старший лейтенант Зубов Олег Степанович. Так что, прошу любить и жаловать, - уже каким-то "несерьезным" голосом представил офицера Шпагин, не по уставу хлопнув его по плечу.
- Ну и верзила! Как его много! - хотел вполголоса, лишь для Ержана, сказать Губанов, пытаясь из предпоследней шеренги получше рассмотреть нового командира, но получилось громко. - Да за таким весь взвод сумеет спрятаться, как за БМП.
- Сначала мы тебя спрячем в посудомойку, - громко прошипел стоявший неподалеку Маслов. - Наряд вне очереди тебе, Губанов, за разговорчики в строю! - И добавил, довольный: - А я как раз прикидывал, кого бы от нашего взвода засунуть в наряд.
Помрачневшему Губанову сразу стал неинтересен новый командир. Но долго молчать Вовке было невтерпеж.
- Товарищ сержант!, - официальным шепотом, в тон Маслову, продолжил он. - Разрешите обратиться.
- Чего тебе?
- А нельзя ли вместе со мной поставить в наряд по столовой рядового Вареника и рядового Сарбаева, - крупных специалистов в этой области? - и тут же получил коленом ниже спины от Ержана, стоявшего за ним в последней шеренге.
- Это тебе от "крупного специалиста"! - ответил Ержан обернувшемуся Губанову, показывая ослепительные зубы.
- Что там за шум, в хвосте! - раздался недовольный голос новенького взводного, только что занявшего свое штатное место в строю.
- Не в хвосте, а на левом фланге! - пробубнил Губанов, поправляя гимнастерку и грозя Ержану кулаком.
- Это кто там у нас такой умный? - недовольно спросил взводный Маслова.
- Рядовой Губанов, товарищ старший лейтенант, - отрапортовал старший сержант и добавил, желая не обострять ситуацию. - Он у нас весельчак.
- Ну-ну, - загадочно заключил взводный. - Люблю весельчаков. Будет кому давать наряды вне очереди.
Вовка решил благоразумно воздержаться от дальнейших словопрений, но приговор свой произнес внутренним монологом: "Еще посмотрим, что за командир такой явился! Наряды раздавать каждый дурак сумеет. Бой покажет, кто от страха наложит в штаны. Тоже мне, "специалист из Гамбурга" приехал!" - сверлил он презрительным взглядом широкую спину офицера.
Вечером следующего дня Вовка устало плелся из наряда в палатку, зажав подмышкой пачку сахара, булку серого хлеба и две банки сгущенки. Начальник продовольственного склада оказался настоящим человеком, не то что этот новый взводный, проникся симпатией к Вовке и даже наградил его "ударный труд" добавочным пайком. "Сейчас мы с Гришкой и Ержаном такой устроим кайф после отбоя", - предвкушал он дружеское чаепитие, когда их души распахнутся друг другу навстречу и его болтовню уж никто не одернет. Гриша будет рассказывать "хохляцкие" анекдоты, а Ержан, может быть, снова споет песню про Карлыгаш, похожую на Соньку Прокушеву...
Вдруг почти у самой палатки его остановил тревожно знакомый голос:
- Товарищ солдат, подойдите ко мне!
- Кто? Я? - не видя никого, спросил Губанов, прикидывая, как бы увильнуть от встречи. Он уже вспомнил, - что это голос командира взвода.
- Вы, вы, Губанов, - голос стал до противного вежливым, и Вовка обреченно повернул в сторону едва различимой в темноте огромной фигуры: теперь-то уж не увильнешь, раз и фамилию назвал.
- Так! Это что за вид? - голос налился командирским металлом.
"Началось!" - безнадежно загрустил Губанов.
- Кто же так подходит к командиру? - издевался Зубов.
- Так ведь я ж с посудомойки, товарищ старший лейтенант! - попробовал оправдаться Вовка.
- Ну и что, товарищ солдат, что с посудомойки. Военнослужащий обязан всегда быть опрятно и по уставу одет. Даже если он, к примеру, возвращается в палатку ночью из уборной! Кру-гом! Подойдите ко мне как положено!
"Он или дурак, или просто издевается?" - пронеслось в голове у Губанова и в отблеске тусклого фонаря он заметил смеющиеся глаза обернувшегося на какой-то шум взводного. Очередной подход опять не устроил взводного: мол, не молодцевато... С зубовным скрипом еще пару раз Вовке пришлось шлепанцами поднимать пыль строевым шагом, пока, наконец, офицер не спросил.
- А куда вы несете продукты? Недоедаете? Небось, дембеля объедают? - притворно сочувствовал взводный.
- Никак нет, товарищ старший лейтенант, дембеля не объедают. - Вовка решил прикинуться дурачком, пусть хоть ребята в палатке поржут, если слышат этот разговор. Я ведь, товарищ старший лейтенант, эти продукты и для вас несу!
"Ага! Обалдел?" - подумал Вовка, перехватывая инициативу.
- Что вы имеете в виду, рядовой Губанов? - холодно поинтересовался офицер.
- Да мы тут с ребятами хотели пригласить вас на кружку чая. Прибытие ваше, так сказать, отметить.
"Видишь, какой я хороший, - подтекстом внушал взводному Губанов. - А ты, дурак, хотел нам все испортить."
"А не такой уж и дурак, этот вихрастый весельчак, - размышлял Зубов над неожиданным поворотом ситуации. - Совсем неплохо было бы воспользоваться этим приглашением для неформального знакомства с коллективом".
Вслух же сурово скомандовал:
- Ладно. Иди, солдат. И чтоб больше в строю не выпендривался! Ты меня понял?
- Так точно, понял, товарищ старший лейтенант, - как на плакате, вытянулся Губанов.
- А на чай я скоро загляну. Благодарю за приглашение.
В палатке ребята сразу же накинулись на Вовку:
- Ну ты даешь! Собрался с начальством чаи распивать?
- Да вин же смеясь, не приде - убежденно повторял Вареник.
- А вдруг придет?
После отбоя долго ждать им не пришлось. Старший лейтенант заполнил собой полпалатки, внеся невообразимо вкусный яблочный аромат. Каждому протянул по огромному красному круглому чуду.
- Наш алма-атинский апорт! - застонал в ностальгическом забытьи Ержан, бережно принимая руками яблоко, словно полную пиалу.
- Так точно. Привет вам из Алма-Аты!
- Алма-Ата, Алма-Ата, не город, а сама мечта, - раскачиваясь, пропел с закрытыми глазами Ержан и бросился обнимать Зубова.
- Гриша, Вовка, вы чувствуете, как пахнет Алма-Ата?
Друзья его таким еще не видели, но ни у кого язык не повернулся каким-нибудь неосторожным словом прервать этот душевный порыв. Все потянулись к кружкам с остывающим чаем.
- Товарищ старший лейтенант, - вдруг просто, без привычного ерничества спросил Вовка, - а что за перестройка дома началась? А то вернемся и не узнаем, что-где?
Зубов надолго задумался. И потому, что он не стал читать нотацию, как на политинформации, а просто и открыто произнес "И сам не знаю", ребята прониклись к нему уважением и доверием.
- У меня сынишка это слово без конца повторяет: "Пелеслойка, пелеслойка", - добавил Олег, улыбаясь. - Но пока никто не знает, что из этой "пелеслойки" выйдет.


* * *

"Вертушки" (в Афгане только так и называли вертолеты) на посадочных площадках уже во всю со свистом разрубали воздух лопастями, а ротный все еще заканчивал свои предвылетные наставления:
- Запомните: перехват караванов - работа ювелирная. Наши союзники - хладнокровие, быстрота и натиск! Главное - первыми разглядеть душманов и не давать им опомниться. Напоминаю: особую ценность для нас представляют зенитные ракеты "Стингер" и, конечно, духовские документы. Первая группа вылетает во главе со мной в южном направлении. Вторая - во главе со старшим лейтенантом Зубовым - в Кунар. Через час возвращаемся. Вопросы есть?
- Никак нет!
- По вертушкам!
Первым нырнув в гулкий полумрак машины, Губанов по привычке прикинул, какое же место будет для него лучше, но, так и не выбрав, плюхнулся к ближайшему иллюминатору. Рядом с ним уселся взводный, но тут же привстал и, держась за выступы, прошел в кабину вертолетчиков. На его место кинулся Вареник, но Губанов стал сгонять его, выразительно показывая на Зубова. Вдруг рокот моторов усилился, земля качнулась, наклонилась влево, и сразу все разобрались в своих сиденьях, вертушка рванулась в крутом развороте и двинулась в сторону Асадабада.
Вовка не отрывался от иллюминатора. Никто не мог бы назвать его ревностным служакой, но тут он истово выполнял наставления ротного: первым заметить духов. Вот сейчас, за тем рисовым полем, виднеется дувал: за ним-то, наверно, и прячутся бородачи, зло прищурясь, через прицелы зенитных пулеметов ждут приближения их вертолета. Ближе, ближе... Ну! Нет, пронесло. А может быть, вон за теми камнями? Так... И тут - мимо. Ну уж за той высоткой точно встретят... Но прошли и эту, и другую, и третью высотку, а духов так и не было, и Вовка заскучал. Носком ботинка дотянулся до сидевшего напротив Ержана. Столько молчать уже не было сил, но Ержан даже не обернулся - словно прирос к иллюминатору.
А "вертушку" швыряло вправо-влево, вверх-вниз. Чуть не задевая колесами скалы, вертолет проносился над гребнем очередного хребта и камнем бросался в следующее ущелье, чтобы потом нестись над самой землей, распугивая птиц и ящериц. Стало тошнить, и Вовка потянулся за фляжкой, может, вода успокоит, но вспомнил наставление "дедов": надо глубоко дышать. Увидев, что Гриша Вареник широко раскрывает рот, сам стал глотать теплый керосиновый сквозняк, который трепал солдатские шевелюры и капюшоны маскхалатов.
Отвлек Губанова висевший рядом на кронштейне белый летный шлемофон, оставленный бортмехаником. Из него доносилось шипение с обрывками голосов. Убедившись, что никому до него нет дела, Вовка натянул шлемофон на свою макушку и сразу окунулся в тревожную атмосферу напряженной боевой работы:
- Полста шесть! Полста шесть! Не отрывайтесь, держитесь ближе к основной группе!
- Вас понял!
- Полста шесть, бери влево тридцать, пошли вдоль гряды!
Только сейчас Губанов увидел, что перед ними летят еще два боевых вертолета с низко опущенными носами, то и дело прощупывая подозрительные скалы иглами ракет с нитями бело-голубого дыма.
"Бьют из НУРСов", - квалифицированно заключил Губанов и снова услышал в шлемофоне:
- Полста шесть! Давай еще левее, в ту ложбинку, где нас в прошлый раз обстреляли. Как завернешь, на всякий случай сразу долбани по скалам, а то снова будет, как тогда...
- Вас понял. Как "тогда" не будет!
Губанов увидел, как звено передних вертолетов нырнуло влево, и тут в наушниках началась какофония гула, свиста, взрывов, возгласов:
- Духи! Их там много! Всем огонь!
- Пацаны, там духи! - крикнул Вовка, срывая с себя шлемофон, и кинулся к бортовому пулемету. Передернул затвор, развернул пулемет на турели по ходу движения и приготовился стрелять.
Но их десантный МИ-8 быстро обогнали боевые вертолеты, летевшие сзади, и соединившись с передним звеном, закружились в смертельном колесе над зловещей ложбиной.
Из кабины вертолетчиков выскочил бледный, с перекошенным лицом старший лейтенант Зубов и закричал, перекрывая гул винтов:
- Взвод! Приготовиться к десантированию! Все за мной! - И первым спрыгнул с трехметровой высоты из снижающегося вертолета.
Десантники кинулись за взводным к гребню холма, за которым в котловане находился караван моджахедов. Над караваном, словно коршуны, кружили боевые вертолеты и беспрестанно били по нему из НУРСов, пока на землю не грохнулся последний верблюд с огромными тюками, как потом оказалось, набитыми ребристыми итальянскими минами.
Оставшиеся в живых душманы яростно отбивались, прячась за небольшими скалами и трупами верблюдов, стремясь подороже отдать свои жизни. Увидев на холмах советских воинов, они перенесли огонь на людей, понимая свою обреченность: отступать им было некуда.
- Гранаты! - закричал перекрывая грохот боя старший лейтенант, бросая в сторону душманов первый смертоносный "фрукт" - Скорее бросайте ручные гранаты! Все! До единой! Почти сорок "лимонок" и "эргэдэшек" прогрохотали последними аккордами этой смертельной карусели.
- Ну, все! - непривычно четко прозвучал голос Маслова в наступившей тишине. - Пошли, ребята! И вся десантура чуть было не пошла за ним, но тут же пригнулась от истошного крика взводного:
- Назад! Всем лежать! Никому не высовываться!
- Товарищ старший лейтенант, там уже все готовы, - укоризненно, с заметной ноткой превосходства бывалого воина возразил Маслов, ставя автомат на предохранитель.
- У "вертушек" топливо уже кончается. Надо скорее!
Солдаты уже слышали от Маслова по адресу нового взводного - "детский сад", и сейчас он как бы подтверждал взводу: "Ну разве я не прав?"
- Не спешите товарищ сержант. Не зовите людей на тот свет. Всем лежать! - Олег повернулся к Ержану, передавая ему перископическую трубу разведчика".
- Ну-ка, земляк, погляди-ка в трубу. Видишь духов?
- Вижу.
- Все мертвые?
- Вроде бы все.
- Так вот: давай чуть-чуть привстань и засади по пуле в каждого. Остальным прикрывать.
- Уходить отсюда надо, товарищ старший лейтенант, а не научные эксперименты проводить, - съязвил Маслов и даже сплюнул в сердцах.
- Закройте рот, сержант! - оборвал его взводный. - А ты, Ержан, давай!
Трясущимися от напряжения руками Ержан перезарядил СВД и, привстав, открыл огонь, дергаясь при каждом выстреле. ... Семь, восемь, девять...
Неожиданная очередь из котлована отбросила его назад, за обратные скаты пригорка. Резко вскочив на полусогнутые ноги, Олег немедля разрядил весь автоматный магазин в последнего душмана, притворявшегося мертвым. Белый как снег, Ержан остолбенело рассматривал дырку на кепке, сбитой пулей с его головы.
- А вот теперь на самом деле все, сержант, - победно сверкнул глазами офицер. - Теперь пошли вперед, ребята!
Потрясенные хитростью "мертвого" моджахеда, десантники вплотную подошли к поверженному каравану.
"Стингеров" там, к сожалению, не оказалось, но зато "цинков" с патронами и противотранспортных мин было довольно много. Преодолевая брезгливость, десантники швыряли в севшие поблизости "вертушки" эти окровавленные трофеи.
На обратном пути все выглядели задумчивым. У всех перед глазами все еще стояло жуткое кровавое месиво в котловане, где даже мертвые стреляют.
Маслов тоже переживал свой стресс: "эксперимент" не только принес командиру очки, но и неожиданно ударил по престижу самого сержанта. А солдаты это ой как чувствуют. Надо красиво отступить. И он придумал как:
- А взводный-то у нас каков! А? Мужики? Первый выход - и сразу же такой "эксперимент"! Душара-то собака, хитрый оказался, а взводный все равно хитрей! А ты, братан, как? Отошел уже? - натянул он кепку Ержану на глаза.
- Отойдешь тут, как же! Черт возьми! - пробурчал тот в ответ. - Чуть-чуть бы и в лоб!
- Чуть-чуть не считается! - засмеялся Маслов. И такими смешными показались всем десантникам эти "чуть-чуть", что хохоту хватило аж до самого Джелалабада.




КТО ТЫ ТАКОЙ

Пересыльный пункт в Кундузе, где разместили ДШБ (десантно-штурмовой батальон), - это глиняная хибарка, гордо именуемая "офицерским общежитием", и несколько палаток для солдат вокруг нее с высоко поднятыми закрученными нижними краями - иначе в них испечешься, как в духовке.
Пятый день уже поджаривается ДШБ на этом пятачке. Построения, набившее оскомину "сто первое" предупреждение комбата "За границы лагеря не выходить! Соблюдать порядок, дисциплину...", а эти нудные и нарочито удлиненные политзанятия... Даже гитара в какой-то палатке, вечерами так радовавшая весь лагерь, теперь подает какой-то сухой, надтреснутый, вялый звук. "За каким-то чертом нас сюда прислали? В Джелалабаде что ли делать уже было нечего?" - раздраженно обвел усталыми глазами раскаленную округу старший лейтенант Зубов.
Наваливалась глухая ватная тоска, самое опасное состояние, которого Олег боялся. Он знал за собою слабость: в таком состоянии обязательно что-нибудь выкинет, за что потом, возможно, будет стыдно. Но знал и верное лекарство от тоски: сесть за письмо жене. Плюнув в душную пыль, офицер поспешил в хибару, вытащил из-под кровати выцветший десантный ранец и уткнулся в белый квадратик бумаги, на котором, как на волшебном экране, возникает все, что пожелаешь... "Лекарство", как всегда, подействовало освежающе и через полчаса Олег вернулся к взводу уже в нормальном настроении. И гитара, оказывается, не такая уж нудная. Да и громкий разговор из палатки третьего взвода не похож на ленивое перебрасывание малозначащими репликами изнывающих в духоте. "Опять Вовка Губанов ребят баламутит", - улыбнулся про себя офицер и поднырнул под край палатки.
- Встать! Смирно! - скомандовал полуголый Маслов.
- Вольно. Садись, - разрешил офицер и сам опустился на один из расстеленных матрасов.
- О чем идут бурные прения?
- Так точно, преем, товарищ старший лейтенант, - мгновенно нашелся Вовка.
- Да вот, - ответил Маслов, - тут Губанов нагло утверждает, что летчики в горах на глазок свои бомбы кидают. А я ему доказываю что у них приборы есть, специальные, для точного бомбометания.
- Та хиба можно Губанову верить? - убежденно сказал Вареник. - Трепло!
- Пусть я трепло, - смиренно согласился Вовка, - но скажи, пожалуйста, Гришенька, почему они тогда так часто в цель не попадают? И почему они нас вместо духов накрыли под Хисараком? А? Что-то не слышу грамотного объяснения!
- А ведь Губанов прав, - поддержал его Олег Степанович, вольготно растянувшись на матрасе. - После того случая под Хисараком я специально с летчиками разговаривал, когда лежал в Баграмском госпитале с гепатитом. Задел за живое своими вопросами, потащили они меня на аэродром, посадили в кабину штурмовика, нахлобучили на голову "горшок", то есть авиашлем и после спрашивают: "Ну, каков обзор?" "Да, не очень" - отвечаю. "А теперь представь себе что ты летишь с огромной скоростью, а под тобою горный лабиринт. На все, про все, - секунды." - "Но ведь вы снижаетесь перед бомбометанием! Да и мы под духовскими пулями каждый раз себя обозначаем оранжевым дымом. Неужели так трудно попасть?" - "А у нас, - говорят, - есть приказ: ниже двух тысяч метров не снижаться, чтобы потерь поменьше было. Хотя по нормативам при бомбометании из пике надо выходить на высоте 500 метров." - Кто же, говорю, - такие дурацкие приказы вам отдает: себя сохранять ценою наших жизней?" - "А что? - отвечают, вам разве дурацкие приказы не дают?"
- Товарищ старший лейтенант! - прервал его заглянувший в палатку дневальный. - Там какой-то толстый тип приперся в маскхалате. Орет во все горло, ко всем придирается, требует вас.
Нехотя поднявшись и выйдя из палатки, Олег увидел под грибком дневального человека в маскхалате, панаме и темных очках, дергающегося, как заводная кукла.
- А ну! Подойдите ко мне! Как вас там? - нервно скомандовала "кукла" и сразу же набросилась на офицера:
- Почему у вас люди опять отдыхают, когда уже должны вовсю работать? Почему дневальный сидит под грибком на пустой банке, когда должен стоять? Почему?...
- Потому что... - еще добродушно хотел съязвить Зубов, дескать потому, что банка уже опустела, но быстро вспылил:
- А вы, вообще, кто такой?
- Я полковник Бурвицкий, зам по тылу дивизии. А вы кто такой?
- Пришлось представиться по форме.
- А почему без звездочек на обмундировании, товарищ старший лейтенант?
- В бою обычно звездочками не сверкают...
- Молчать! Чтоб были через пять минут! Где ваш командир роты? Кто? Вон тот, в кроссовках? Товарищ капитан, ко мне бегом марш!
И, не давая Шпагину времени разглядеть свою подозрительную фигуру без опознавательных знаков, заорал:
- Почему у вас везде такой бардак, товарищ капитан!?
- А кто ты такой, чтобы мне тут указывать? - недовольно поинтересовался ротный.
- Я полковник Бурвицкий, зам по тылу дивизии! - завопила дерганная "кукла". Какого черта у вас люди спят по палаткам среди бела дня? Немедленно постройте роту и займитесь уборкой территории вокруг лагеря!
- Нам комбат приказал отдыхать, товарищ полковник, - Шпагин подошел и встал рядом с Зубовым.
- Где он, ваш комбат!!!
- А вон, у хибары, в тельняшке стоит.
- Ну и воинство! Это попросту банда какая-то! Что за слова, товарищ капитан? Это не "хибара", а офицерское общежитие. Вы читать-то умеете? Что вон там на табличке у входа написано? А!? "О-фи-цер-ско-е об-ще-жи-ти-е" - осатанело наседал на Шпагина полковник. И строил я его не для таких бездельников как вы!
- Если на заборе написано ... это все же не ... - а все тот же забор! - яростно огрызнулся обычно добродушный Шпагин.
Отскочив от неожиданности в сторону, Бурвицкий быстрыми шагами двинулся к комбату.
- Комбат?! Почему у тебя люди "тащатся"? - накинулся он на него.
- Че-го-о? А ты, вообще, кто такой, черт возьми?
- Я полковник Бурвицкий, зам по тылу дивизии!
- Ну, а я подполковник. Чего ты орешь? Спокойно говори, глухих тут нет! - презрительно глядя на тыловика процедил комбат не вынимая сигареты изо рта. - Мои люди не "тащатся", а просто отдыхают перед боевыми действиями. Тебе-то что до нас, Бурвицкий?
Спесь сразу же слетела с зампотыла, но он по-прежнему не унимался:
- Вы уже пятый день тут отдыхаете. Могли бы помочь нам достроить свинарник!
- Разрешите обратиться! - подбежал к офицерам десантник-связист. Получен приказ поднять батальон по тревоге и выдвигаться на аэродром в полном вооружении. Вылет на боевые действия через сорок минут.
- Извините, товарищ полковник, - иронично козырнул Бурвицкому комбат. - Но, к сожалению, мы лишены возможности принять участие в строительстве свинарника.
Офицеры побежали облачаться в боевое снаряжение, оставив полковника в позе, как будто у куклы внезапно кончился завод.
- А ты говоришь, что некому давать дурацкие приказы! - хлопнул по плечу Губанова Ержан. Они слышали весь разговор офицеров около их палатки.
- Мало ли что я говорил, - среагировал Вовка. - А ты теперь понял, почему у нас компот несладкий?


* * *

Маслов даже невооруженным взглядом видел в прорези прицела трофейного крупнокалиберного пулемета группу душманов на склоне соседней горы, где и находился тот укрепрайон, который роте предстояло брать. Вот они. Мелькают между скал и кустов. Ребристый ствол ДШК с квадратным набалдашником в его руках непроизвольно перемещался с одной цели на другую. Краем глаза Паша видел, что все десантники третьего взвода буквально прикипели к своему оружию и впились в этот склон. Вовка, "ассистируя" гранатометчику, как всегда, суетился в нетерпении. А Зубов все медлит, не дает команду. Он что, не видит в свой бинокль десятикратного увеличения того, что видят все?
- Ну как, товарищ старший лейтенант, - не удержался Маслов, - будем и дальше смотреть или все же стрелять? - И, переступив через труп моджахеда, подсел поближе к взводному. - Дайте-ка глянуть.
- Да погоди ты, Паша, погоди... Эту-то высотку взяли с ходу. А вот впереди - там серьезный орешек. И главное сейчас - удачная атака второго взвода. С ними ротный. А вот где же они там ползут, не могу разглядеть. Ага, вот они! Сейчас поближе к духам подойдут... А мы огнем прикроем их отсюда. Но начинаем только по сигналу ротного. А пока, давай-ка, лучше я комбату обстановку доложу.
Передав бинокль Маслову, Зубов подсел к рации:
"Ладога", "Ладога", я "Беркут-3". Прием! Докладываю обстановку: "Беркут" с "Беркутом-2" уже на подходе к объекту. Скоро начнем работать. Как поняли меня? Прием!". Паша, сдвинув чалму на затылок, деловито наблюдал в бинокль за развитием событий. В перекрестии сетки к скалам укрепрайона снизу вверх, наискосок, от куста к кусту, от камня к камню подбирались десантники второго взвода. "Э-э-эх... - процедил сквозь зубы Паша, - да поспешите же вы, мужики!" Чуть приподняв бинокль он увидел как в самом укрепрайоне, собравшись вокруг огонька, душманы беззаботно попивали утренний чаек. - "А как там дела наверху, на хребте?" подумал Маслов, приподнял бинокль и оторопел. - Блин! Ничего себе! Вот это да-а! - С той же правой стороны, но только сверху вниз, в укрепрайон спешила группа моджахедов. Наверное, это было подкрепление или остатки с разнесенных на рассвете нашими вертушками постов прикрытия.
- Впереди шествовал высокий моджахед, он перепрыгивал с камня на камень, держа автомат на плече, как мотыгу. Внезапно воин замер в полуприседе и что-то заорал на все ущелье, показывая рукой туда, где ползли десантники второго взвода.
- Наших заметили! Огонь! - одновременно с моджахедом закричал Маслов и, путаясь в полах длинного чапана, уже не прячась, кинулся в ДШК. Грохот крупнокалиберного пулемета словно сдетонировал оглушительный взрыв боя, заполнивший ущелье и окрестные горы.
Высокого моджахеда, стоя стрелявшего частыми одиночными выстрелами, Маслов изрешетил тут же, на том же камне, с которого он и увидел шурави, но шедшие за ним душманы залегли за выступы скал на хребте, плотным огнем сверху вниз прижав к земле десантников второго взвода, который первым должен был начать атаку на укрепрайон.
Меняя коробку за коробкой, Маслов лихорадочно бил из ДШК по хребту, стараясь не позволить высунуться никому из этой опасной группы, внезапно появившейся на фланге атакующего взвода.
Олег и не успел обидеться на сержанта за самовольную команду "Огонь!". Снова схватив бинокль, он сразу уловил, что терять нельзя было ни мгновения, одобрил действия Маслова, который верно определил самую опасную точку. И вдруг пулемет замолчал: пули моджахедов отогнали Маслова от ДШК.
"Надо что-то делать, надо что-то делать, надо что-то делать...", - пулеметной очередью била по мозгам офицера тревога. А тут еще и Маслов подполз:
- Надо что-то делать, командир. А то они всех наших перебьют на склоне.
- Да скинь ты эту чертову чалму! - неожиданно взорвался старший лейтенант, глядя на нелепо обмотанного Маслова. - Бери весь взвод. Вон через ту перемычку скорей обойди духов справа, сядь выше их по хребту и долбай по ним сверху! А дальше будет видно! Вперед! - А как же вы, товарищ старший лейтенант?
- Я с парой человек пока останусь тут, отвлекать их огонь на себя!
Что-то полыхнуло внутри Маслова, но некогда было даже осознать что это: благодарность, ревность, жалость или восхищение.
- Губанов, Вареник, остаетесь со взводным! - разматывая чалму, скомандовал Маслов. - Остальные - все до одного - за мной! - И, выбросив моток светлой ткани на каменную изгородь, по которой тотчас же полыхнули автоматные очереди, пригибаясь, увел третий взвод в сторону перемычки.
Оставшись втроем, Зубов с притихшими Вареником и Губановым с тревогой глядели на притихший ДШК и слушали цоканье пуль вокруг него по стенкам глиняной мазанки, по каменной ограде, по металлу "набалдашника".
Опомнившись от неожиданного нападения, душманы из укрепрайона открыли по ним ураганный огонь из всех видов оружия. Высунуться за бруствер означало тут же получить пулю между глаз. "Но пулемет не должен молчать. Вот главное!" - приказал себе Олег. Передать этот приказ подчиненным ни язык не поворачивается, ни совесть не позволяет. Вроде как их посылаешь на смерть, а себя бережешь. И вдруг по тигриному, всеми четырьмя конечностями он прыгает к крупнокалиберному пулемету, мгновенно разворачивает его на треноге, посылает короткую очередь по моджахедам, засевшим в скалах на хребте, и тут же падает на стреляные гильзы. Над пулеметом сразу просвистели ледяные струи вражеских очередей. Вовка и Гриша бросились ему на помощь, подумав, что взводного ранило, но он встретил их бледной улыбкой:
- Нам надо продержаться, пацаны. Надо отвлечь их от наших.
- Убьют же! - наивно вырывалось у Вовки. В ответ Гриша, не говоря ни слова, так же, как только что взводный, бросается в другой угол сторожевого поста и, нарисовав для душманов своим телом огромную мишень над каменной оградой, дает очередь из автомата Калашникова, затем кувырком бросается в сторону, а через две секунды там, где он стоял, взметая тучу пыли разрывается кумулятивная граната.
Вовка подумал: настала его очередь возникать над оградой. Но еще не додумал до конца важную мысль и не принял решение, как его опередил командир и снова взвился к ДШК, хлестнул короткой очередью по укрепленному району и вновь прижался к гильзам на земле, пережидая свистящие струи. После этого Вовка подумал: теперь думать нечего, надо вставать - и полоснул из автомата в сторону душманов.
Вот в такую игру в "кошки-мышки" со смертью играли десантники, пока Маслов со взводом, внезапно появившись выше моджахедов по хребту, кинжальным огнем не прикрыл десантников второго взвода, позволив им перегруппироваться и сменить позицию. А после общими усилиями они сначала перебили все спешившее к душманам подкрепление, а чуть позднее, когда к месту боя подтянулась остальная рота, все вместе бросились на штурм укрепрайона, и вот уже некому стало стрелять по посту, не с кем стало "играть", а оставалось только слушать, как затихает бой на склоне соседней горы.
Укрепрайон, как оказалось, располагался вокруг неглубокой пещеры, куда откатились оставшиеся в живых моджахеды и с отчаянием обреченных отбивались до "упора". Когда шурави сжали кольцо вокруг этой норы, стрельба оттуда прекратилась. Озадаченные десантники, все еще боясь входить в черный зев пещеры, на всякий случай бросили туда несколько "лимонок". Вместе со взрывами нора ответила пением молитвы. Это было последнее оружие, последняя броня моджахедов. Может быть, поэтому звуки молитвы казались не жалобными, а угрожающими. И они бросали и бросали в этот поющий зев гранаты, пока не смолк последний хриплый стон.
Когда все утихло и перестали цокать пули о каменную ограду, когда уже оттуда, из укрепрайона, им не грозила смерть, только теперь Зубов, Вареник и Губанов почувствовали, как отяжелели их тела, как уютно им лежать на гильзах.
Даже просто встать, чтобы пройти пять-шесть сотен шагов до захваченного ротой укрепленного района, нужны сверхусилия. Они пришли туда, когда на площадку уже сели вертолеты, забрали раненых и увезли трофейное оружие. Их встретил еще не остывший от боя Ержан и, словно хозяин этого укрепрайона, горделиво показывал хорошо оборудованные окопы в полный рост, выдолбленные в скалах блиндажи и пулеметные гнезда.
- А боеприпасов сколько! - восхищенно показывал Ержан. - А медикаментов! На месяц, пожалуй, хватило бы!
- И чего им только не сиделось?! - притворно удивился Вовка, но никто в ответ не улыбнулся. В пещере среди убитых они наткнулись на тело подростка, почти ребенка, но одетого, как и все воины укрепрайона, в униформу кофейного цвета, ноги обуты в горные ботинки. Ержан ловко перепрыгнув через ящики, чтобы показать друзьям "сокровища" пещеры, скрытые в штабелях контейнеров, но споткнулся о мальчика и остановился. Зубов тоже потерял интерес к "экскурсии", и посмотрев на мертвого мальчишку, повернулся к выходу.


Продолжение следует...
17 июня 2009, среда
Nataly Nataly
Притча о Наивной Любви

Инга Марс


…по раздольному чистому полю
шла Девочка – платьице кружевное,
ленточки-бантики, башмачки-носочки -
цветочки собирает, песенки поёт !..
рядом вприпрыжку - зайчики, белочки…
птички порхают !
солнышко улыбается, облачка качаются -
ПРИВОЛЬНОЕ ВЕСЕЛЬЕ !...
…вдруг, откуда ни возьмись,
посреди поля КАМЕНЬ-ВАЛУН лежит –
в два обхвата, в шесть пудов ! -
серый, угрюмый, ворчливый…говорит :
«Здравствуй, хорошая !..Я ТВОЙ Любимый Камень !»
…и ПОВЕРИЛА Девочка ! –
«ДА !..Ты Мой ЛЮБИМЫЙ Камень !..»
…бросила она букетик…обняла тёмную глыбу –
«Что же ты ОДИН ?!..
Пойдём со мной...в ДОРОГЕ веселее !..»
…стала Девочка толкать валун –
платьице порвалось, коленки поцарапались,
ладошки в мозоли натёрлись, щёчки запылились -
силится-старается сдвинуть Любимый Камень !
…и ПРОШЛО ТАК !...три дня и три ночи …и ТРИ ГОДА !..
…устала и поблёкла Девочка -
топчется-толчётся вокруг камня -
а он и не колышется !..
…где озорные глазки и румяные щёчки ?
где розовые губки и нежные ладошки ?
где ПЕСЕНКИ и ЦВЕТОЧКИ ?!
…и не слышит Девочка…в сторонке
всё это время ЗОВУТ её верные друзья –
зверята и птички :
«Девочка !..ОСТАВЬ свой Любимый Камень !
…Зачем он тебе ?..Тяжёлый и Чёрный !..
Вспомни как чудесно идти по ЦВЕТУЩЕМУ ПОЛЮ !
Оглянись…и вернись к СЕБЕ и весёлым приятелям !..
Посмотри как ПРЕКРАСЕН Твой Мир !..»
10 августа 2009, понедельник
Гена С Гена С
Бабочка

Глупая бабочка, она летит и жжёт от собственной глупости крылья о равнодушную, но в то же время горячую лампу. Бьётся о плафон и, наверняка, чувствует себя счастливой! Может ей совсем не больно? А может наоборот, она хочет скорее сгореть и не знать, что лампа равнодушна и весь мир, впрочем, тоже. Глупая бабочка, она настолько счастлива, что уже никогда об этом не узнает...

Девочка Лисичка
8 декабря 2009, вторник
Nataly Nataly
Колюня

Алёша Смирнов


1. Николай Степанович Востриков вешался. Он стоял
на табурете с намыленной петлей на шее и говорил
какую-то херню. Я же сидел в кресле напротив, курил и
слушал.
- Мой час настал, - говорил Николай Степанович
прокуренным, хриплым и в то же время писклявым своим
голоском. - Я не могу более выносить все то, что
выносил до сих пор, устал, потерял опору и смысл
существования. Стучался в двери травы, а они закрыты,
терзал души ни в чем не повинных людей, жег глаголы
зазря, был обузою всем, на пути вашем стоял... Скучно
жить на этом свете. Сознательный бред обетованной земли
и тщета небесных искусов втуне. О, как горячо пылает
закат над Москвой-рекой! Ухожу, но с чистым сердцем,
ибо...
И так далее.
Николай Востриков, а в обиходе - Колюня, стоя на
обшарпанной табуретке, нес всю эту галиматью, а я его
слушал. Это была его то ли десятая, то ли двадцатая
попытка покончить с собой. Я знал, что он не повесится,
потому как не того закала человек. Не мужик.
Проще говоря, Колюня был поэтом. И, как все поэты,
ба-альшой сволочью. На букву мэ.

2. "Официально" Колюня вешался из-за _нее__ - молодой
пышнотелой брюнетки, на которую он запал пару лет
назад. Вернее, она на него, потому что Колюня женщин
вообще-то боится. Тут было что-то не то, что-то
странное и необычное, "ихнее". Женщина с высшим
техническим, красавица, умница и спортсменка, с
порядочным окладом в крутой конторе, с кучей преданных
поклонников на дорогих лимузинах, да при этом еще и
замужняя, втюрилась, втюхалась, втрескалась по уши в
нашего инженера человеческих душ. А какие у нее были
буфера!..
Сам Колюня служил за мизерное жалование
корректором в какой-то районной газетенке. Тощий,
сгорбленый, некрасивый. И страшно близорук. За всю
жизнь не опубликовав и пары строк, он держал себя за
большого поэта и потому хамил всем подряд.
Не печатался Колюня принципиально.
- Иисуса Христа не печатали?! Будду зажимали?! Так
какого такого...
Далее следовала продолжительная брань. Ругался
Колюня всегда умело, мастерски используя весь свой
богатый словарный запас. Сам же писал какую-то херь.
Что-то до боли бессмысленное, по ту сторону рифм,
размеров, каких-то поэтических традиций и проч. "Играя
с жизнию в пристенок, высок и прочен человек, но не
резон..." Что-то в этом духе.
Мать Колюни, покуда была жива, неоднократно водила
его к психиатру, впрочем, тщетно. Сильнее тяги к
творчеству была в нем лишь страсть к горячительным
напиткам и - воровству книг.
Книги Колюня любил трепетно и беззаветно, читал,
как и пил, запоем, постоянно что-нибудь цитировал,
размышлял над прочитанным, бредил литературой вовсю.
Плохо было только то, что за неимением финансовых
средств он не мог приобретать книги честным путем.
Иметь же их было ему _@физически__ необходимо. Он говорил:
"Прочитать хорошую книгу - все равно что трахнуть
женщину красивую".
Думаю, что книги действительно заменяли ему
женщин. Он любил, ухаживал, ревновал и не мог
расстаться с ними, как какой-нибудь султан со своим
гаремом. Вором наш Колюня был никудышным, почти всегда
попадался, ужасно переживал, но избавиться от своей
привычки не мог. Постепенно его исключили из всех
библиотек, "отлучили" от книжных магазинов, те же из
товарищей, кто имел свои библиотеки, просто-напросто
перестали пускать его в дом. Но он все равно где-то
доставал книги.
Как-то я обнаружил у него на полке _@своего
"Улисса", утерянного бог знает когда. Отпираться было
бессмысленно, и Колюня, недолго думая, заявил, что это
я сам подарил ему Джойса, давно-давно, а теперь
позабыл, и я не имею права забирать дареную вещь
обратно. Я внимательно посмотрел на него и - поставил
книгу на полку. В глазах Колюни я увидал слезы
благодарности. Тогда я стал для него едва ли не самым
близким человеком. А вскоре появилась и_@ она__.

3. Она проехалась по его судьбе как танк, камня на
камне не оставив от всего, что было "до", что могло бы
быть "после"... Черноволосая молодая блядь! Она же -
фея, ибо внешне все обстояло благополучно. Театры,
музеи, выезды на природу...
А главное, никто ничего не мог понять: вот вам
Колюня, а вот - она. А логика... Логики-то как раз не
было. А может быть, и была, потому что ведь можно сколь
угодно долго заливать женщине про смерть ямба, пугать
ее ранней осенью русского постмодернизма, вешать лапшу
на уши о заповедности поэтических миров, но если в
постели... Да и какая такая постель могла быть у
Колюни, если всякому, кто знал его больше пяти минут,
становилось ясно... И вот тут-то как раз ничего не
ясно.
И когда она его наконец-таки бросила, больше всего
удивились мы, а вовсе не Колюня, который ведь был,
конечно, не дурак, хоть и безумен иногда более, чем...
Да и был ли он безумен, если уж говорить начистоту?
"Играя с жизнию в пристенок, высок и прочен
человек, но не резон..." Вот и я тоже думаю: не резон
ему было, не резон. Точка.

4. - Ухожу, но с чистым сердцем, ибо нет в нем
обиды и нету желания мстить. Да и кому мог бы я мстить,
если...
Николай Степанович Востриков вешался уже раз
двадцать и все время как-то неудачно. То ли он боялся,
то ли вообще не собирался умирать, но все попытки
суицида превращались у него в какой-то театр. На них
уже давно никто не обращал внимания, все привыкли:
Колюня, он Колюня и есть, чего с него было взять...
Напьется, выговорится и - забыто. Вот и сейчас:
- Покидаю вас навсегда, - твердил он, - и всех
прощаю. Никого не виню. Простите и вы меня... Как друга
тебя прошу, передай ей, что я делаю это добровольно, а
ее люблю, как тогда, когда, ну, она знает, и пусть
она... В общем, ты ей передай...
Наконец мне это надоело. Я затушил окурок, подошел
к Колюне, обнял.
- Не сомневайся, Колюня, - сказал я, а потом резко
выбил у него из-под ног табурет. Колюня дернулся и -
затих.

5. По самурайской традиции, если твой друг делает
харакири, ты должен ему помочь, обязан облегчить его
страдания и вообще переход из мира "этого" - в "тот".
Думаю, что в тех местах, где оказался Колюня ныне, ему
стало хорошо.
Перед тем, как позвонить в милицию, скорую и т.д.,
я нашел на полке _@его__ "Улисса", полистал, поставил
обратно.
А еще я услышал, как где-то "там", в бессмысленном
до боли мире, по ту сторону рифм, размеров, поэтических
традиций и проч., оборвалась, лопнула, тонко пискнув,
какая-то ненужная уже струна. "Играя с жизнию в
пристенок, высок и прочен человек, но не резон..." А вы
как думаете? А?
2 февраля 2010, вторник
Nataly Nataly
Деграданты

Алёша Смирнов


«Знаете что, скрипка?
давайте —
будем жить вместе!..» Маяковский.

1.

— Ах, Алексей Константинович! Какое прелестное стихотворение Вы написали вчера! Настоящее произведение искусства!
— Ну, что Вы, Ирина Анатольевна, не преувеличивайте.
— Я больше скажу: оно — гениально!!!
— Нет, нет, не могу согласиться с Вами. Всего лишь талантливо, и не более. А вот Вы, Ирина Анатольевна, Вы, действительно, великая поэтесса. Я прочитал, что Вы написали позавчера. Это бесподобно! Это шедевр! Ахмадулина от зависти одеколон пить начнёт, причём самый дешёвый.
— Ах, оставьте, Алексей Константинович, Вы меня балуете. Я-то ведь знаю, что говорю с величайшим в России литератором и поэтом. Да что там в России — в мире! Вас таких только трое и есть: Пушкин, Данте и Вы. Точнее так: Вы, Пушкин и Данте. Так правильнее будет.
— Скажете тоже… Уж кто-кто, а я в литературе разбираюсь. Я — версификатор средней руки, так, иногда только кое-что получается. А ваши стихи, рассказы, пьесы — они бесценны. Они проникают читателю прямо в душу, заставляя его вместе с автором страдать и плакать, смеяться и негодовать, грустить и… О чём, бишь, я…
— Вы, гении, все такие насмешники… Лишь бы поддеть нас, начинающих.
— Ох, уж и начинающих! Полно Вам прибедняться-то, Ирина Анатольевна. Цветаева и Ахматова Вам, разве что, в секретари годятся. А Бродский — на побегушках, в качестве курьера.
— Перестаньте, Алексей Константинович, зачем Вы так жестоко надо мной насмехаетесь…
— И в мыслях не было, Ирина Анатольевна! Позвольте ручку поцеловать гениальнейшей поэтессе всех времён, народов, земель и стран.
— Извольте. Позволяю.
— А локоток?
— И локоток.
— А шейку?
— Нет, шейку не дам.
— Почему?
— Не дам я Вам шейку, и всё тут.
— Ну, ладно, поговорим тогда о литературе. Признаюсь, Ирина Анатольевна, нынешняя литература находится в большом упадке. В особенности женская.
— Уж не женоненавистник ли Вы, Алексей Константинович?
— Вовсе нет. Просто мне непонятно, зачем красивые, умные, молодые и талантливые дамы, ну, например, как Вы, строят из себя серых мышек или вообще невесть что.
— Знаете, а я ведь тоже терпеть не могу, когда заведомо великий человек начинает набивать себе цену.
— Я?!
— Почему сразу Вы? А впрочем, и Вы.
— Зачем мне набивать себе цену, если я, как Вы сами изволили заметить, и без того гений.
— Ну, я не знаю, какой Вы там гений, но Вам, признаться честно, есть над чем работать.
— Мне? Да у меня Нобелевка почти в кармане!
— Ага. Только держите его пошире, а то выпадет как-нибудь невзначай ваша Нобелевка. Вы небось уже себе и речь нобелевскую приготовили, и памятник нерукотворный заказали…
— Вы, кажется, изволите шутить?
— А у Вас, кажется, проблемы с чувством юмора?
— Плоско, Ирина Анатольевна, весьма плоско. Читать Вам надо побольше. А то только и знаете, что песенки петь популярные да глазками со сцены во все стороны стрелять.
— А сами-то Вы! Ни одного стихотворения до конца не помните.
— Я-то?! Да у меня в памяти столько текстов, что и одна сотая их не уместиться в вашей маленькой прелестной головке.
— Ой-ой-ой… «Крылышкуя золотописьмом тончайших жил, кузнечик в кузов пуза уложил…»
— Перестаньте меня стращать вашим Буниным. Читал я…
— Вы неуч, Алексей Константинович. Необразованный мужлан. Сал-да-фон!
— Э, нееет, Ирина Анатольевна, неуч-то Вы. У меня и диплом, и талант, и…
— Купили Вы свой диплом. Купили. Карьерист Вы, вот Вы кто! Жёлтая пресса. А талант… Да Вы ямба от хорея…
— Хорея, хорея… Срать я хотел на вашего хорея!
— Чтооо!?! На хорея!?
— И на ямба, и на дактиля, и на амфибрахия с анапестом, и на…
— На х..й, Алексей Константинович. Вы ещё на гекзаметр насрите. Вас просто жаба давит, читаете сами себя… Прикрылись своим дурацким постмодернизмом, как турецкая проститутка паранджой. А за душой-то ничего, кроме цитат. Да и из тех уже песок сыпется.
— Что Вы понимаете в постмодернизме! Сами-то хороши. Только и умеете, что всяким разным подражать. И крови в ране нет.
— Это у меня нет крови?! Да я, если захочу, всю вашу новую литературу кровью залью и мозгами забрызгаю. У вас в глазах краснО станет!
— Вот-вот, только это Вы и можете…
— Очковтиратель!
— Певичка!
— Неудачник!
— Дура!
— Графоман!
— Стихирная барышня!
— Чтооо!?! Ах, так! Котяра Вы, а не поэт, Алексей Константинович. Я Вам щас усы вырву!

2. (Через полчаса.)

— Уффф… Гм… Чего-то мы с Вами, Ирина Анатольевна, не того… Вы уж меня простите, бога ради.
— Это Вы меня простите, Алексей Константинович. Погорячилась я немножко. С усами-то.
— Да, с усами это Вы да… Немножко чересчур. Я, впрочем, сам виноват. Как более старший и мудрый, я должен бы…
— Пустое, Алексей Константинович. Я уже и забыла.
— Что я подумал-то, Ирина Анатольевна. Похоже, что кроме нас с Вами никто наших стихов не любит и не ценит. Не понимают, сволочи, хоть ты тресни.
— Думаете?
— Угу. И, похоже, что долго ещё не поймут.
— Может, хотя бы лет через сто?.. Или, в крайнем случае, через двести?..
— Не знаю, не знаю… Что-то я сильно сомневаюсь, чтобы вообще когда-нибудь.
— А что же теперь делать?
— А ничего. Жить себе помаленьку. Стишки писать. Хвалить друг друга. Хотя бы иногда. По очереди.
— Но ведь так можно совсем деградировать или свихнуться.
— Думаете?
— Угу. Раньше были декаденты, а мы с Вами станем деграданты. Я не уверена, но, по-моему, это ещё хуже, чем ваши постмодернисты. И слово-то какое противное – «деграданты». Бррр!..
— Что же делать?
— Ничего. Вы же сами сказали: жить…
— Знаете что, Ирина Анатольевна?.. Давайте деградировать вместе?
30 марта 2010, вторник
Nataly Nataly
Штер

ЙАПАРАШКИ


Стояла отвратительно грязная промозглая погода, которую Москва постоянно преподносит к буржуйскому Рождеству…

Только что в узкий коридорчик американского посольства выдавилась как паста из тюбика очередная порция насквозь отсыревших граждан.
Внутри помещения за пропускным барьером в стеклянной капсуле восседал огромный американец, словно заспиртованный Рембо. Под его немигающим взором посетители молча выстроились в затылок друг другу.
Шустрый чернявый коротышка явно азиатского происхождения деловито приступил к «санобработке».
Взъерошенная тётка в куцем «дутыше» и штанах, заправленных в замызганные сапоги пришла не одна, а с «группой поддержки». Долговязая блондинка в длинном пальто «а ля шинель Дзержинского» с пришпандоренным накидоном из рыжей норки «а ля Бурда Моден» - её дочь. Крупная румяная девица в потёртой шубке и вязаной шапочке с большим детским помпоном – её племянница, артистка Сыктывкарского театра.

Тётка уставилась на Рембо как кролик на удава и потому досталась клерку что называется врасплох. И вот «Узкоглазый» уже шарит по дну её сумочки, да так ловко жонглирует, что всякие мелочи, вылетая, попадают обратно. Наконец он перестаёт терзать сумочку и...
- ШТАТУБИЖИЦА? (интонация «снизу вверх» с ударением на последний слог)
- Вы говорите по русски?
- ЙАПАРАШКИ? (кривая улыбка)
Тётка принимает ответ за вопрос:
- Да-да... Ту - по рашки? (тоже ласково улыбается)
Клерк застывает с несколько кисловатой улыбкой:
- ЙА-ПА-РАШ-КИ? (прежняя интонация)
«Бурдамоден» дёргает её за рукав. Тётка отмахивается…
- Да погоди ты… Может, он глухой. Клерку:
- Да!! По Рашки!! Я! Говорю! По рашки!!! (тычет пальцем) А вы?

Косоглазый слегка подпрыгивает, смахнув с лица китайскую улыбочку. Минут пять они буквально препираются «йапарашками». Очередь напрягается. Слушает, затаив дыхание.
Тётка: (уже не надеется на взаимопонимание):
- Эй ты… Ай! Эм! Парашки… А ты говори инглиш… (решительно дочери) Чёрт с ним! Нифига не петрит по-нашему… Переводи!

Клерк неприветливо цедит сквозь зубы:
- ШТА-ТУ-БИ-ЖИ-ЦА-А-А?? (в конце почти визжит)
Тётка испуганно шепчет дочери: «Переведи...»
Дочка долго молчит и хлопает ресницами. Тётка готова провалиться сквозь землю от стыда. Шипит на дочку: «Уж два года как инглиш учишь, двоешница!»
Племянница из Сыктывкара с детской непосредственностью - рот до ушей, радостно дрыгает помпоном, оглядываясь по сторонам - постанывает от восторга: «А-а-а!... О-о-о!!!»
«Бурдамоден», оправившись от паралича, жалобно лепечет: « Мам, он спрашивает - тебе нужен статус беженца?»
Тётка частит, не давая никому вставить хоть слово:
- Канада.... Флорида.... виза... родственники.... Америка... Им без меня там плохо! (последнее - на едином дыхании).
- КОЙШРОУК? (в голосе высокая степень недовольства, окончание «ОУК» звучит как угроза)
- Дочка, переведи!
Кто-то из очереди не выдерживает: «Она что, иностранка?»
«Бурдамоден», смерив «этого» презрительным взглядом:
- На какой срок, мамочка (ласково, как больному).
- Две недели... Больше не надо, скажи ему… потому что....

Клерк прерывает тётку на полуслове и тычет пальцем куда-то в сторону:
- ТШЮДА!... ДЖЯВТЫ!... ВЧЬЮ ТЫ ВАРЬ!!!
Затем он с криком «Банзай!» в глазах хватает тётку в объятия и рулит её телом сквозь барьер навстречу заспиртованному Рембо.
Рембо, узрев потасовку, оживает и разворачивается в полный рост, хватаясь за кобуру. Тётка отчаянно цепляется за всё подряд ногами и руками, пытаясь прорваться к «своим». Китаец пыхтит, но отрывает её от барьера. Рембо - уже навытяжку под американским флагом - растопыривает ручища для приёма тела. Косоглазый ловко рулит мимо. Сделав пару виражей, тёткино тело попадает в параллельную дверь и вылетает на Родину. Глотнув воздуха свободы, тётка бросается на огромные стёкла Посольства, сквозь которые видны спины девушек и улыбающийся им «китаец» (от знакомого тёткиного видения его тут же перекашивает). Тётка барабанит и выкрикивает всякие слова, в том числе и нехорошие...
Отечественная будка реагирует немедленно.
Из её недр раздаётся: «Эй, ты! Выражай свой протест как все нормальные люди - с плакатом на шее». Затем будка тоже куда-то отправляет тётку на могучем русском языке.

Наконец появляются девицы.
- Мамка! Ты чо-о-оооо? С тобой не договоришься ни на одном языке мира.
Артистка посылает клерку через стекло воздушный поцелуй и ширококо улыбаясь, заявляет хорошо поставленным голосом: «Английская речь лишена музыки!»
- Точно! Лишена, - прозревает тётка.
- Чего лишена?! Мам! Да он говорил ПО-РУССКИ… Переведи ей - с русского на русский...
- Джяв ты! Ты тварь? Так он, гад косоглазый, меня склонял... (от вновь нахлынувшей обиды у неё дрожит подбородок)
- ЗАВТРА, мамочка… Завтра ты зайдёшь в ТУ ДВЕРЬ (показывает на неприметную дверь в боковой стене здания). А сегодня мы были не там, где тебе надо. Эти все стоят за статусом беженца… Вот так!
- Сваливать надо отсюда! Сваливать! Туда, где оскорблённому есть чувству уголок... Америка, карету!!! – продекламировала артистка и заржала как лошадь.

Серая очередь вздрогнула и испуганно шарахнулась к родной Будке.
На другой день тётка пошла, куда надо, но вместо визы Америка вмазала ей в паспорт малюсенький штампик, похожий на кирпич, что означает ВЪЕЗД В ШТАТЫ ЗАПРЕЩЁН.

5 декабря 2002
22 января 2011, суббота
Фрида Крюгер Фрида Крюгер За Питерские репортажи За фоторепортаж За проявленный героизм! За Белгород!
Я умер 9 лет назад…

Я умер почти 9 лет назад. Но я пишу вам не для того, чтобы рассказать, как мне тут живется. Я пишу, чтоб рассказать вам свою историю. Историю моей большой любви. И еще хочу сказать, что любовь не умирает. Даже на том свете. Даже если ее пытаются убить, даже если этого захотите вы. Любовь не умирает. Никогда…

Мы познакомились 31 декабря. Я собирался встречать Новый год со своей женой у своих старых друзей. Моя жизнь до ее появления была настолько никчемной и ненужной, что очень часто я спрашивал себя: «Для чего я живу?». Работа? Да, мне нравилось то, чем я занимался. Семья? Я очень хотел иметь детей, но у меня их не было. Теперь я понимаю, что смысл моей жизни был – в ожидании этой встречи. Я не хочу описывать ее. Вернее, я просто не смогу описать ее, чтоб вы действительно поняли, какая она. Потому, что каждая буква, каждая строчка моего письма пропитана любовью к ней и за каждую ресничку, упавшую с ее печальных глаз, за каждую слезинку я готов был отдать все. Итак, это было 31 декабря. Я сразу понял, что пропал. Если бы она пришла одна, я бы не постеснялся своей третьей супруги и подошел бы к ней в первую минуту нашей встречи. Но она была не одна. Рядом с ней был мой лучший друг. Знакомы они были всего пару недель, но из его уст я слышал о ней очень много интересного. И вот, теперь, я увидел ее. Когда пробили куранты и были произнесены тосты, я подошел к окну. От моего дыхания окно запотело, и я написал: «ЛЮБЛЮ». Отошел подальше, и надпись на глазах исчезла. Потом опять было застолье, тосты. К окну я вернулся через час. Я подышал на него и увидел надпись: «ТВОЯ». У меня подкосились ноги, на несколько секунд остановилось дыхание… Любовь приходит только раз. И это человек понимает сразу. Все, что было в моей жизни до этого дня – мишура, сон, бред. Жизнь моя началась именно в тот новогодний вечер, потому что я понял, я увидел в ее глазах, что этот день – тоже первый в ее жизни. Второго января мы переехали в гостиницу, планируя в недалеком будущем купить свой маленький уголок. У нас вошло в привычку писать друг другу на окнах записки. Я писал ей: «Ты – мой сон». Она отвечала: «Только не просыпайся!». Самые сокровенные желания мы оставляли на окнах в гостинице, в машине, у друзей дома. Мы были вместе ровно два месяца. Потом меня не стало. Сейчас я прихожу к ней только во сне. Я сажусь на кровать, вдыхаю ее запах. Я не могу плакать. Я не умею. Но я чувствую боль. Не физическую, а душевную. Все эти восемь лет она встречает Новый год одна. Садится у окна, наливает в бокал шампанского и плачет. Еще я знаю, что она продолжает писать мне записки на окнах. Каждый день. Но я не могу их прочитать, потому что от моего дыхания окно не запотеет.

Прошлый Новый год был необычным. Не хочу рассказывать вам секреты потусторонней жизни, но я заслужил одно желание. Я мечтал прочитать ее последнюю надпись на стекле. И когда она заснула, я долго сидел у ее кровати, я гладил ее волосы, я целовал ее руки… А потом подошел к окну. Я знал, что у меня получится, я знал, что смогу увидеть ее послание – и я увидел. Она оставила для меня одно слово «ОТПУСТИ».

Этот Новый год будет последний, который она проведет в одиночестве. Я получил разрешение на свое последнее желание, в обмен на то, что я больше никогда не смогу к ней прийти и больше никогда не увижу ее. В этот новогодний вечер, когда часы пробьют полночь, когда вокруг все будут веселиться и поздравлять друг друга, когда вся Вселенная замрет в ожидании первого дыхания, первой секунды Нового года, она нальет себе в бокал шампанского, пойдет к окну и увидит надпись «ОТПУСКАЮ».

""


Автор Бедняга Анемон
14 марта 2011, понедельник
Струков Виктор Струков Виктор Авторитетному мореходу Авторитетному грибнику
Алексей Ивакин
Меня нашли в воронке
Меня нашли в воронке. Большой такой воронке - полутонка хорошие дыры в земле роет. Меня туда после боя скинули, чтобы лежал и воздух своим существованием больше не портил.
Лето сменилось зимой, зима летом, и так 65 подряд лет. Скучно мне не было, тут много наших, да и гансов по ту сторону дороги тоже хватает. В гости мы, конечно, не ходили друг к другу. Но и стрелять уже не стреляли. Смысла нет. Но и война для нас не закончилась. Все ждем приказа, а он никак не приходит…
А нашли меня осенью. Листва еще была зеленая, но уже готовилась к тому, чтобы укрыть нас очередным одеялом. Хотя мертвые не только сраму не имут, но и холода не боятся. Чего нам бояться то? Только одного…
Нашли меня случайно, молодой парнишка, чуть старше меня, лет двадцати, наверно. Сел на краю воронки, закурил незнакомым ароматным табаком, и с ленцой ткнул длинным щупом в дно. И надо ж, прямо в ногу мне попал.
Он прислушался к стуку металла о кость, ткнул еще несколько раз, и, отплюнув в сторону недокуренную папиросу с желтым мундштуком, спрыгнул вниз. Расточительные у нас потомки. Мы самокрутку на четверых порой делили.
В несколько взмахов саперной лопатки, он снял верхний слой почвы надо мной.
«Есть!» - воскликнул он, когда его лопатка отвратительным звуком ширкнула мне по черепу. Больно мне не было. Было радостно и удивительно – неужели?
Пацан отложил инструмент в сторону и достал немецкий штык-нож. Интересно, где он его взял? На той стороне подобрал? Не похоже, вроде... Блестит, как новенький. Не то, что мой, от трехлинейки. Тот после последней моей атаки так и заржавел нечищеный.
По косточке он начал поднимать меня, а я пытался подсказать ему, где, что лежит. Конечно, мне все равно – подумаешь, зуб тут останется, или там палец, но как-то не хотелось часть себя оставлять.
Ну не хотелось...
Жалко медальон осколком разбило. Хоть бы весточку моим передали, где я да что я. Впрочем, вряд ли бы она дошла. Брату, сейчас наверно уже лет 70… Где он сейчас? Жив ли? Или ждет меня уже там? Ну а Ленка точно не дождалась. И правильно сделала.
Эй, эй! Парень! Куда глину кидаешь? Это ж сердце мое, пусть и бывшее! Не услышал.
Хотя сердце тогда в лохмотья разорвало.
Когда мы бежали по полю, к дороге, земля в крови, кровь на сапогах, тогда и шмальнуло. Я сразу и не понял, пробежал еще метров сто, траншея с фрицами приближалась, хочу прыгнуть уже, смотрю, а винтовки нет, и граната из руки будто выпала…
Оглянулся, а тело мое лежит, голова вдрызг, грудь разворочена, и только ноги в ботинках еще дергаются.
Сейчас даже смешно. А тогда страшно было. И чего делать – не знаю. Упал, пополз обратно, пытаюсь винтовку схватить, а не могу. И мычу, мычу…
Мне б дураку «Отче наш» вспомнить… А как его вспомнить, если я его и не знал никогда. Комсомольцам религиозный опиум ни к чему. Это мне еще отец объяснил, когда колокола с церкви сбрасывали и крест роняли.
Ну, а наши немцев из траншеи тогда все-таки выбили. Покрошили не мало, но и нас полегло – почти весь батальон.
Потом половину оставшихся собрали, и они ушли над лесом на восход.
Как были – с пробитыми касками, в бинтах оторванными ногами они шагали над землей. Красиво шли. Молча. Не оглядываясь.
А мы остались.
А парень нашел осколки медальона и матюгнулся так, что с рябинки над ним листочки посыпались. От расстройства снова закурил, разглядывая находку.
И тут подошел второй. Первый молча протянул ему остатки медальона.
Второй только вздохнул: «Эх, блин, еще один неопознанный»
Первый молча кивнул, докурил и снова спустился ко мне.
Да ладно вам, ребята, хотелось мне сказать, не переживайте. Я без вести пропавший, обычный солдат. Таких, как я, много. Только подо мной в воронке еще 10 наших. Из нашего взвода. И все неопознанные рядовые. У кого потерялся медальон, у кого записка сгнила, а кто и просто не заполнил бумажку. Мол, если заполнишь – убьет. А войне похрену на суеверия. Она убивает, не взирая на документы, ордена, звания и возраст.
Вон рядом совсем, сестричку с нашим лейтенантом накрыло одной миной. Она его раненного уже вытаскивала с нейтралки. У комвзвода, кстати, медальон есть. Я точно знаю.
Мужики! Найдите их! Вместе мы тут воевали, потом лежали вместе. Хотелось бы и после не расставаться.
Так думал я, когда наше отделение пацаны в грязных камуфляжах тащили в мешках к машине.
Так думал я, когда нас привезли на кладбище, в простых сосновых гробах – по одному на троих.
Так думал я, когда нас тут встретили ребята с братских могил. В строю, как полагается.
Так думаю я и сейчас, уже после того, как они проводили нас над лесом на восток.
И оглядываясь назад, я прошу – мужики! Найдите тех, кто еще остался!


Примечание: редакция журнала «Колесо» будет всячески приветствовать тиражирование и всяческое распространение, будь то в устном, бумажном, электронном, механическом или ином виде, материалов конкурса.
17 апреля 2011, воскресенье
Фрида Крюгер Фрида Крюгер За Питерские репортажи За фоторепортаж За проявленный героизм! За Белгород!
Лимитчицу Сашеньку любовь настигла в больнице. Хитрый стоматолог с проворными ручками вылечил ей зуб и украл сердце. Произошло это как-то незаметно для самой Сашеньки. То есть, манипуляции с зубом она ощущала прекрасно, а вот пропажу сердца зафиксировала только когда врачина обосновался в нем прочно – без крови не вырвать.

Операцию по захвату ее по-провинциальному неискушенного сердечка доктор провел в три этапа. Точнее, приема.


На первый Сашенька явилась полуслепой от пульсирующих прострелов в верхней челюсти. Боль застила взор слезами и мешала разглядеть все достоинства пользующего ее врача. Лишь когда анестезия холодком схватила правую сторону истерзанного Сашенькиного защечья, мир для нее расцветился красками и деталями.


Среди прочего оказалось, что руки у доктора красивой формы, а глаза над марлевой маской имеют ярко синий окрас. Когда же стоматолог снял с лица защитную тряпицу, обнаружившаяся его красота настолько смутила Сашеньку, что она не смогла дать ответ на какой-то совсем простой его вопрос. Ляпнула что-то до крайности нелепое, пустив при этом слюнку на воротник - замороженные челюстные органы наотрез отказались слушаться хозяйку.


Глядя, как тот хохочет – откинув голову, и содрогаясь всем своим крупным телом (а был врач росточком метра два и весил не меньше центнера) - Сашенька неприязненно подумала, что не должен мужчина быть красивым таким. Пунцовые губы доктора и круглый подбородок с ямкой вызвали у нее цепочку ассоциаций, главными звеньями в которой стали румяный пупс из детства, бабкина матрешка и певец Филипп Киркоров. К слову сказать, поклонницей последнего Сашенька отнюдь не являлась.


Но все-же, внутри у нее что-то жарко екнуло, когда он коснулся ее руки, передавая талон записи на следующий прием.


Той же ночью Сашеньке приснился сон. Во сне этом, полном истомы и влажного томления, губы стоматолога целовали ее в нос и щеки, изредка выпуская на волю шершаво-шустрый язык, что-то жарко шептали, возбуждая охоту к поцелуям, но сорвать хоть один - в губы, Сашенька не могла, как ни старалась. Отчаявшись, она попыталась лизнуть ямку на круглом подбородке стоматолога, но снова промахнулась. Доктор обвел ее вокруг пальца, вымахав головой до туч, и с высоты небывалого этого роста принялся хохотать над крошечной вожделеющей Сашенькой. И, видимо от хохота, уронил ей на макушку пинцет, отчего она тут же проснулась, в равной степени разгоряченная, и уязвленная. Да и, что там кривить душой – влюбленная. По ту самую макушку.


На очередной прием Сашенька явилась нарядная и взволнованно пульсирующая. Замерла в кресле с подголовником, наблюдая как движется по кабинету богатырское тело доктора: от кресла к столику на колесиках – от столика к застекленному шкафчику – от шкафчика обратно к креслу. Вот он навис сверху , обдав девушку густым запахом самца со специфической кисломолочной отдушкой, и забилось у нее в груди сердечко, и и чуть не выпрыгнуло, когда игла с хрустом вонзилась в десну, заливая челюсть знакомым омертвением.

Полчаса пронеслись, как минута, и ничуть не охладили Сашеньку, напротив - раздразнили до невозможности. Доктор оказался большой мастак на тактильные провокации. Мягко брал за подбородок, скользко и долго водил пальцем в подъязычьи Сашеньки, наклонялся близко, едва не укладываясь своей грудью на пациенткину, а в рот ей смотрел с такой нежностью, что внутри у нее все начинало плавится от восторга и томления. Но больше всего Сашеньку подбодрило то, что он сам назначил ей третий визит, в котором уж вовсе, на ее взгляд, не было необходимости. «Посмотрим, все ли в порядке» - многозначительно сказал стоматолог и отказался от денег, подарив Сашеньке надежду - упругую и легкую, как воздушный шарик.

В общежитие Сашенька влетела на крыльях любви – молнией пронеслась в свою комнату мимо рыхлой вахтерши, унылой лифтерши и чванливого коменданта, и рухнула на кровать в счастливом изнеможении. Над головой ее тикали ходики. Тикали слишком медленно – до очередного приема, а также, как мечталось Сашеньке, до глобального поворота в ее жизни, оставалось двадцать пять с половиной часов.


Впрочем, проскочили они быстрее, чем чаялось. А дальше стрелки времени и вовсе завращались с бешеной скоростью. Доктор не стал откладывать любовь в долгий ящик и поцеловал Сашеньку по-французски сразу же после того, как убедился, что ее пломба на месте. День они закончили у него на квартире.


Доктор любил ее искусно и неутомимо перед зеркалом в коридоре, потом перед зеркалом в спальне и, наконец, в душевой кабинке с зеркальными стенками. Размякшую, едва не падающую в обморок от блаженной усталости и новых ощущений Сашеньку совсем не задел тот факт, что ни в одном из зеркал она не разу не встретилась глазами со своим любовником. Смотрел тот преимущественно на себя.


Самообожание доктора вкупе с прочими его недостатками оставалось незамеченным Сашенькой еще две недели, потом пелена с ее глаз пала. Прецедентом этому послужила утренняя тошнота, которая стала беспокоить Сашеньку с завидной регулярностью. Ее соседка по комнате, многоопытная Сонюшка, понаблюдав два дня за Сашенькиными бросками к тазику, на третий буднично поставила диагноз: «беременна ты, подруга!».



Сашенька подняла лицо от только что извергнутой массы. В глазах ее был ужас. Впрочем, недолго – скоро его вытеснила идея, простая и, естественно, гениальная: они с доктором должны пожениться и вместе воспитывать цветущего пунцовогубого младенца, который, конечно же, не замедлит появиться на свет по обретении законного отца.


Ее возлюбленный обозвал этот план бредом, что впервые заставило Сашеньку взглянуть на него критически. От нее не укрылось, что известие о желудочном бунте и задержке месячных вызвало у стоматолога самодовольную ухмылку, которую он, правда, тут же поспешил скрыть под маской озабоченности.


«Задержка – это нетипично, нетипично» - пробормотал он, заставил Сашеньку открыть рот и, ощупав пальцем пространство над недавно запломбированным зубом, полюбопытствовал: «не беспокоит?»

Сашенька выплюнула-вытолкнула палец доктора и процедила «НеТ». Столь неизящный уход от темы оскорбил ее до глубины души. Стоматолог не поспешил исправить положение. Даже прощаясь, он то и дело поглядывал на себя в зеркало, прыская самодовольством из всех пор своих, а Сашеньке демонстрируя индифферентность, за исключением разве что странной заботы о ее зубоздравии. «Если вдруг десенка вздуется – сразу ко мне!» - крикнул он, когда она выскочила за дверь. Сашенька едва его расслышала. В ушах ее гремел похоронный марш.

Доктор словно в воду глядел. Через десять дней ее десна вздулась и покраснела. Беспокойно оглаживая ее языком, Сашенька ощущала странную рыхлость тканей и шаткость злополучного зуба. Казалось, потяни его двумя пальцами - он выскочит из десны с той же легкостью, что корнеплод из разбухшей земли. Избавиться от зуба самостоятельно Сашенька не рискнула, и, кляня, на чем свет стоит бессердечного доктора, оказавшегося еще и безруким, отправилась знакомой тропой в альма-матер всех своих бед. Бывший возлюбленный встретил ее радушно и даже слегка покаянно, но во взоре его, прилипшем к Сашенькиной опухшей щеке, без труда читалось нетерпение.


Это моментально охладило заискрившую было Сашеньку. «Увы, -мысленно резюмировала она, сидя с открытым ртом, - профессионал в нем сильнее мужчины». Подтверждая правоту Сашеньки на все сто, доктор с радостным оживлением ковырялся в ее десне. «Тек-с, тек-с», - повторял он, - «оч-чень неплохо!», Сашенька почувствовала как из десны что-то осторожно тянут, затем громко чмокнуло, и на ладони у доктора оказался Сашенькин зуб – полый, как крошечная шкатулка, и почему-то без корня.


«Не закрывай рот! – взвизгнул стоматолог, заметив, что Сашенька намеревается сомкнуть челюсти. - Я еще не закончил!». Он снова навис над девушкой, запустив между ее губ пинцет. Она чувствовала, как он примеривается к чему-то в районе удаленного зуба, затем вновь раздался чавкающий звук с легким прихрустом, и стоматолог, воскликнув: «ух , крепыш-то какой!» торжествующе извлек из Сашенькиного рта нечто крошечное, и, как с ужасом осознала Сашенька секундой позже, - шевелящееся.


Осторожно придерживая кровавый сгусток пинцетом, доктор обмыл его из резиновой груши с металлическим хоботком и, сунув под лупу, продемонстрировал Сашеньке: «ну разве не красавец?». Под увеличительным стеклом «сгусток» превратился в существо, до жути напоминающее эмбрион. Каракатица сучила багровыми ручками и ножками и разевала микроскопический пунцовый рот.


«Что это?» - проблеяла Сашенька, рассматривая кроху со странной смесью отвращения и восхищения. Ее била дрожь. «Не что, а кто, - поправил ее стоматолог. – Мой клон. Карликовый подвид. Довольно удачный экземпляр получился , нужно признать!»

Он ободряюще потрепал Сашеньку по голове: «В этом, конечно, и твоя заслуга есть – молодая, хорошо усваиваешь витамины, здоровенькая. Вот он и вымахал у тебя в десне, как на дрожжах. Богатырь!»

«А с зубом что?» – тупо спросила Сашенька.


Доктор ссадил эмбрион на ладонь и, игнорируя вопрос, направился к единственному шкафу, находившемуся на запоре. Отомкнув замок, он распахнул дверцы и подозвал к себе девушку.


- Хорошего человека должно быть много, не так ли? – сказал он Сашеньке, кивнув на полку с плотным рядом банок-колб. Всего их было штук пятнадцать, и в каждой находилось по миниатюрной копии стоматолога.


Голые, они таращились на Сашеньку часто моргая, и застенчиво жались к задним стенкам своих стеклянных тюрем. Сходство с доктором было потрясающим, но не абсолютным – где-то он выглядел слишком толстым, где, наоборот – дистрофичным, у одного из клонов отсутствовала левая рука.

«Повредил пинцетом, когда вытаскивал» - пояснил стоматолог, заметив Сашенькин взгляд, задержавшийся на калеке.
Кроме того, клоны явно были разновозрастными. Среди основной массы, выглядящей, как и их непосредственный родитель, лет на тридцать пять, Сашенька приметила экземпляр совсем крошечный, по-детски пухлявый и чуть более светловолосый, чем остальные – вероятно, именно таким доктор был в три года. Через две банки сидел клон седой и сморщенный, с капризным обвислым личиком – видок возлюбленного спустя лет сорок, Сашеньку неприятно покоробил.

- Процессы метаболизма у клонов идут намного быстрее. - заметил доктор, почесав нос. - Парочка моих первенцев уже сдохла от старости. Но… Я работаю над увеличением срока их жизни. Этот, - доктор кивнул на клон, выношенный Сашенькой,- должен протянуть никак не менее тридцати годков.


Капнув из пипетки чем-то маслянистым новорожденному в рот, он сунул его в свободную банку. На фоне остальных лежащий на спинке клоненок выглядел особенно маленьким и жалким. Сашеньке на глаза навернулись слезы.


- Так что с зубом? - снова спросила она, но уже не ради интереса, а чтобы пробить щипучий комок в горле.


- Что-что? Да ничего. Корень твоего зуба преобразовался в скелетную ткань клона, остальное служило ему защитным колпаком и теперь, как видишь, ни на что не годится. Разве что на сувенир… - стоматолог извлек из плевательницы белую скорлупку и протянул Сашеньке.



Сашенька зажала зуб в кулаке и, кинув прощально-тоскливый взгляд на шкафчик с клонами, покинула кабинет. В груди у нее было тесно, в голове – пусто, а в душе прочно засело чувство потери. Перед глазами ее стояло существо с пунцовым ртом и маленькими конечностями – голое, беззащитное, нуждающееся в опеке. Как-то доктор будет заботиться о нем? Зуб жег ей руку, смотреть на него Сашеньке было больно, словно на колыбель, оставшуюся пустой после смерти младенца. Проходя мимо помойки, Сашенька запустила зуб в ближайший бак.


Через неделю УЗИ подтвердило ее беременность – срок перевалил за месяц. Когда Сашенька вышла из кабинета диагностики, на лице ее лучилась улыбка. «Уж тебя-то никто у меня не отберет», – прошептала она тому, кто поселился в ее животе. И, облизнув зарастающую лунку из под зуба, впервые не ощутила печали.


Юлия Валеева
8 марта 2012, четверг
Фрида Крюгер Фрида Крюгер За Питерские репортажи За фоторепортаж За проявленный героизм! За Белгород!
В кухне опять что-то грохнуло. Санька вздрогнула и чуть не перекрестилась, забыв, что по воспитанию она вообще-то атеистка. Грохот плавно перерос в методичное шебуршание и почавкивание, заставляющее мурашки устраивать легкие пробежки по всей спине. Снова! Нет, это уже ни в какие рамки… Сейчас соседи придут, трезвонить будут!

Санька, вздохнув, подавила детские страхи перед темнотой и вошла в кухню, автоматически нашаривая на стене выключатель. Свет вспыхнул, тут же погас и вспыхнул вновь – в шоке девушка чуть не выдала световую морзянку. В мусорном ведре у мойки нагло ужинало нечто из семейства кошачьих, забравшись в ведро практически целиком. Снаружи болтались только задние лапы и местами облезлый хвост. И как, интересно, эта животина в дом пробралась? Видимо, когда дверь в темном подъезде открывала. «Ну что же, – задумчиво глядя на свалявшуюся шерсть, подумала Санька, – все равно давно собиралась завести в доме кого-то, вот и…»

– Мурзик, Мурзик… Кис…

Остальные «кис-кис» застряли в горле, ибо шебуршание мгновенно прекратилось. Задние лапы брякнули когтями о пол, и, не удержавшись, «Мурзик» вывалился из ведра, щедро рассыпая его содержимое по полу. С минуту он, не выпуская из рук надкусанный початок кукурузы, пытался встать и что-то сказать набитым ртом. Потом, вздохнув, отбросил початок в сторону, поднялся и с досадой сплюнул:

– Ну вот, пожрать не дала!

Шерсть на задних лапах трансформировалась в подобие холщовых штанишек с заплатой на заду, хвост отвалился и колечком прокатился вокруг ведра. Существо подхватило его, сунуло в карман и, поддернув сползающие штаны, басом заявило:

– Ну, чего глаза вылупила, коза городская? Домовых, что ль, не видала? Живо на стол собирай! Мужиков, чай, одними зерновыми не кормят!

– Вообще-то в холодильнике котлеты есть, – малость придя в себя, заметила Санька, машинально доставая жаровню с котлетками и ставя ее на плиту.

– Это которые на один укус, что ли? – нагло осведомилось существо, искоса поглядывая на хозяйку. – Колбасы бы хоть пожарила в нагрузку! – И, явно прочитав все, что подумала Санька, со вздохом добавил: – Ну да, вот такой я хамовенок.

Смущенно колупнув босой ногой пол, он не глядя запустил валявшимся початком в ведро, крышка которого с возмущением захлопнулась, и добавил:

– Ладно уж, сиди, дуреха, с колбасой сам управлюсь. Кстати, Тихон я…

…Так и повелось – каждое утро Санька просыпалась, наивно полагая, что вчерашняя беседа с Тихоном в очередной раз ей приснилась, но, входя на кухню, понимала, что это не так. На тарелке дымился омлет с колбасой, рядом на блюдце пара бутербродов с сыром и крепкий черный чай. И неизменная записка – «Чтоб все съела, бестолочь! Посуду сам вымою». Санька, отвыкшая от завтраков, беспрекословно и с умилением все съедала. Честно говоря, она бы и вымыла все сама, – полезная привычка, вбитая строгим воспитанием еще в детстве, но… Пойти поперек Тихона было чревато, потому как, несмотря на размеры, мужское эго в нем просто зашкаливало, а тарелок в доме и так было мало, чтоб по вечерам еще и осколки собирать.

Мысли поделиться с кем-то, рассказать о Тихоне у девушки не возникало. И так хватало сочувственных взглядов и шепота по углам: «Совсем девка после развода никакая стала, точно выцвела». Поэтому Санька примирилась со своим «помешательством», надеясь, что ни во что более серьезное, вроде семерых гномов, зеленых чертей и розовых слоников, оно не перерастет. Тихон, улавливая порой ее мысли, от души веселился.

В принципе, жили они достаточно мирно, несмотря на все диктаторские замашки Тихона. Саньке это даже нравилось. Во-первых, у домовых так заведено, – а потому хозяина слушаться надо. Ну и какой-никакой, а мужик в доме. Причем, как показала практика, и домовым ничто человеческое не чуждо. Взять, к примеру, прошлую субботу.

Долгожданный выходной Санька решила отметить ударным сном. Поэтому накануне вечером выключила верещавший по будням дурным голосом будильник и «ушла в астрал». Утро встретило неожиданной тишиной. Тихон обычно ворчал что-то по поводу «Кто раньше встает…», причем умудрялся сделать все, чтобы она услышала это еще сквозь сон и даже из другой комнаты. А тут… прям гробовая тишина.

Санька открыла глаза – Тихон сидел по-турецки на спинке дивана, опершись на выставленные вперед руки, и бесстыже-задумчиво пялился. Рывок простыни вверх, резкий взмах руки – и сбитый подушкой хамовенок камнем упал на диван и тут же, как заправский скалолаз, стремительно рванул обратно, подальше от Саньки.

– Ты чего, офонарела совсем?

– Это ты обнаглел, изверг!

Вторая подушка пролетела мимо, а Тихон, перебравшись на самый дальний край дивана, примирительно поднял руки:

– Ну все, все… больше не буду. Да и чего такого-то? Что я, баб не видал?

– Изверг…

Тем не менее, несмотря на все заверения, Тихон еще неоднократно обосновывался на спинке дивана, особенно когда Саньку мучили кошмары. Тут он позволял себе даже больше – устраивался рядом на подушке и наподобие Чумака водил ручонками над Санькиной головой, отгоняя, с его же слов, крыкс, плакс и лихоманок. Ни одной крыксы девушка не видела, но спать стала спокойнее.

Помешательство или нет, но полы в квартире перестали занудно скрипеть, стенка в зале стала стыдливо прикрывать дверцы, в которых в кои веки засверкали новенькие петли и ручки. Содержимое кухонных шкафов само собой поменялось, а холодильник удивлял разнообразием вкусностей. Что любопытно, Санька ничего из этого не покупала. Как Тихон справлялся с покупками и с домашним хозяйством вообще, было загадкой. Впрочем, за готовкой девушка его однажды почти подловила. Повязав на пузике вместо фартука кухонное полотенце, с половником в руке Тишка нетерпеливо топтался на табуретке, подставленной к плите. Зрелище было уморительное, особенно когда он, вспомнив про что-то, соскакивал с табуретки, судорожно передвигал ее на новое место и карабкался вверх. И так каждый раз. Санька еле удержалась, чтоб не прыснуть. И все же Тихон что-то почувствовал. Соскочив с табурета и вымахав в росте до мужичка средних размеров, он многозначительно вытер половник полотенцем и уже окрепшим баском заметил:

– Ох, чую, давненько тебя березовой кашей не потчевали. Ничё, мы это упущение исправим при случае. Брысь с кухни, коза!

Санька опрометью бросилась в комнату. Тихона дразнить – себе дороже.

К хорошему привыкаешь быстро. Так миновала осень, за ней зима. А по весне размеренный ход вещей был нарушен. Как в тот вечер доползла до дома, Санька помнила смутно. Еще на работе голова разболелась до невозможности, а после накрыли слабость и жар. Так нелюбимые с детства ангина и бронхит вновь открыли «сезон охоты». Надо было бы зайти по дороге в аптеку за чем-нибудь элементарно необходимым, но ноги сами собой пронесли ее мимо. Оставив сумку в прихожей и стянув ватными руками сапоги, Санька вошла в зал и рухнула на диван, с тоской понимая, что так плохо давно не было и не мешало бы вызвать врача. Но все эти домыслы благополучно растворились в температурном мареве.

– Сколько раз говорил – не бросай вещи где ни попадя, – начал было Тихон, входя в комнату. Но тут же, шипя, как кошка, сквозь зубы, подскочил к дивану, на ходу меняясь в лице и в размере: – Да твою ж…

Ожегшись о лоб Саньки, Тихон коротко и тоскливо взвыл и крепко, но осторожно прижал непутевую к себе.

– Допрыгалась, коза.

Дальнейшее напоминало ночной кошмар. Или бред больного, что, в сущности, не так уж далеко было от истины. Вызовы врача, батарея склянок с лекарствами на тумбочке, кружки с куриным бульоном, с чаем, баночки с медом и малиновым вареньем… снова врачи… Тихон, конечно, от природы волшебник, но самодеятельно лечить Саньку не решался. Все ж таки медицина, ученые люди… Но замаялся он с ними совсем. Это ж каждый раз, встречая, объясняй, кто таков. А провожая, внушай, что его не было. Надо было что-то решать. Он прислушался – во сне Санька дышала уже ровно, явно идя на поправку. Улыбнувшись, Тихон осторожно поправил складочки одеяла на груди у девушки, а потом, не сдержавшись и полыхнув как маков цвет, поцеловал Саньку в губы. Долго и нежно.

Возвращаться домой было жутковато. Что так будет, Санька понимала еще вчера, последний раз растворяясь в посетившем ее в сновидении Тишкином тепле. Но тогда, в ночи, это возвращение было еще настолько далеким, что не страшило и лишь заставляло сердце на мгновение замереть, а затем разогнаться вновь. Словно в детстве, на любимых и вместе с тем таких сладостно-жутковатых полетах на качелях. Впрочем, когда она открывала дверь в общую прихожую, была уже почти спокойна. Здесь снова знакомо пахло соседским луком. Вот и славно, ключ, весело звякнув, открыл последний замок, и… Все тот же запах табака, уже не такой резкий, но привычный. Ноги, как были в сапогах, сами собой понесли ее в кухню. Нет, увидеть там Тихона Санька и не надеялась, – запах был не резким, скорее приторным. Немудрено – домовенок запропал недели три назад, да и во снах являлся все реже и реже.

Сиротливый табурет у окна с отдернутой в сторону шторкой, пепельница, куда он степенно вытряхивал свою трубочку. Рука потянулась к форточке, но на полпути остановилась. Пусть пока…

Разувшись наконец и повесив пальтишко и шляпку в шкаф, Санька вернулась на кухню. Есть хотелось невыносимо. Бог с ним, с рабочим костюмом. Не помирать же с голоду, зная, что в урчащих недрах холодильника есть она – еда! Вынимая сковородку, девушка жмурилась от удовольствия. До чего же приятно, что не надо готовить через силу. Ну и пусть уже в который раз разогретые макароны с мясом жестковаты. Санька смела все подчистую, подивившись собственной прожорливости. Прямо-таки волчий аппетит. Вот только что же теперь с ужином? Холодильник ехидно молчал, поблескивая пустыми полками. М-да… придется идти в магазин.

Все как обычно – ни одной свободной корзинки. Тоже мне супермаркет… Вздохнув, Санька пустилась в обход продуктовых рядов. К кассе она подходила уже очень медленно, балансируя пакетом кефира, покоящимся на самом верху горки еды. Вопреки всем молитвам абсолютно не ко времени прямо перед ее носом вырос какой-то мужчина. Естественно, столкновение айсберга и «Титаника» в данном случае закончилось в пользу «Титаника», коим была явно не Санька. Пакеты и коробочки с шумом посыпались на пол.

Р-р-р… Девушка присела, стараясь побыстрее собрать все. А этот балда сказал «Простите», резко нагнулся и так больно шарахнул Саньку своим чугунным лбом в голову, что она стиснула зубы, прошипела и вполне внятно произнесла «…мать!». Когда же подняла глаза и увидала напротив своих его, такие родные, с такими знакомыми бесенятами, то почувствовала, как сердце зашлось. И что-то под ним ойкнуло, пискнуло и почти явственно проурчало. Такое маленькое, родное, теплое. Как хамовеночек…


Алексей КЛЕНОВ, Евгения КОЗЛОВСКАЯ
21 ноября 2017, вторник
SkyWolf SkyWolf
— Вы не Достоевский, — сказала гражданка, сбиваемая с толку Коровьевым.
— Ну, почем знать, почем знать, — ответил тот.
— Достоевский умер, — сказала гражданка, но как-то не очень уверенно.
— Протестую, — горячо воскликнул Бегемот. — Достоевский бессмертен!

М. А. Булгаков Мастер и Маргарита
Есть 2 новых сообщения
У вас нет прав, чтобы писать на форуме, .