Сообщения за сегодня
Активность на форуме
1 день назад
1 день назад
RR добавляет сообщение в теме Конец Света
1 день назад
RR добавляет сообщение в теме Доживём до пенсии
1 день назад
1 день назад
Онлайн 2
Нет пользователей
Были за 24 часа
Статистика
Тем 5 073
Сообщений 170 405
Пользователей 2 459

Николай Костомаров

Творчество
Просмотров 404 Сообщений 2
4 ноября 2017, суббота
SkyWolf SkyWolf
Костомаров Н. И. Русские нравы ("Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях", "Семейный быт в произведениях южнорусского народного песенного творчества", "Рассказы И.Богучарова", "Автобиография"). (Серия "Актуальная история России").
М.: "Чарли", 1995.
Работы воспроизводятся по тому "Литературное наследие" (СПБ, 1890). В тексте отчасти сохранены орфография и пунктуация автора.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПО СМЕРТИ


(РАССКАЗ ОДНОГО СЛОБОЖАНИНА)

Делалось то, что хочу вам рассказать, в Слободской Украине, из которой составилась нынешняя Харьковская губерния, а часть ее отошла в южную часть губернии Воронежской. Малоруссу всегда суждено быть только мужиком. Он до тех пор и малорусе, пока мужик; а пока он мужик -- его непременно эксплуатируют чужие люди. В крае, некогда занимаемом Гетманщиной, эксплуататором малорусса был иудей, а в Слободской Украине такую же роль захватили великоруссы -- москали, как их там называл народ. Мимоходом заметим, что в Гетманщине москалем называют исключительно солдата, а в слободах это название удерживает значение великорусса вообще.
Едва ли найдете слободу, где бы не было хоть одного великорусса, а в иных, более многолюдных, играющих роль местечек или городков, их можно насчитать целые десятки. Москали, поселившиеся в слободах, никогда почти не занимаются земледелием, разве когда москаль купит у хохла себе в собственность клочок полевой земли, да и тогда у москаля работают те же хохлы, только по найму. Чаще всего водворившиеся в малорусской слободе москали занимаются торгашеством: иной заведет в слободе шинок или постоялый двор, пускает обозы извозчиков и всяких проезжих, держит для них сено, овес, всякую харч и напитки, другой не держит постоялого двора, а один только шинок, и к нему собираются пьянствовать; иной заведет лавчонку со всякого рода съестным и с лакомствами; иной поселяется в слободе за тем только, чтоб скупать у хохлов сельские произведения и мужичьи работы и перепродавать их в город купцам тамошним, служа у последних как бы комиссионером. Многие москали дают хохлам деньги за проценты: у москаля всегда бывают деньги, а у хохла их почти всегда нет, а между тем в них всегда потребность. Москаль, живущий в слободе, всегда почти нелюбим хохлами, но хохол без москаля обойтись не может, потому что у хохла не достает столько смекалки, сколько ее бывает у москаля, и потому, хотя хохол москаля не любит, а находится у него в зависимости. Особенно противен был москаль тем хохлам, которые, по стесненным обстоятельствам, прибегали к нему за пособиями и, попавшись ему в руки, чувствовали себя от него разоренными и обнищавшими.
В слободе Б*, населенной войсковыми обывателями, переименованными в название государственных крестьян, водворилось несколько москалей, захожих из внутренних губерний, потому что эта слобода не малая и смахивала на местечко. Между тамошними москалями был один -- Лука Фомич Карманников. Живучи там уже лет двадцать, он успел уже овладеть почти всею слободою и, конечно, власть его была бы и полнее и неограниченнее, если б не поселились в той же слободе другие москали, соперничавшие с ним в эксплуатации туземного населения. Чуть не все хохлы хозяева ему задолжали, и все его ненавидели. Он содержал постоялый двор и шинок, он отдавал и деньги в рост. В слободе все считали его богатым, и о его богатстве ходили вести чисто легендарного свойства. Однажды толпа веселых парубков, поглядывая на двор этого москаля, стала, может быть в виде шутки, толковать, как бы хорошо было обокрасть его. Двум из них такая летучая мысль засела в голову поглубже, чем прочим, и они, поговаривая между собою вдвоем, приняли намерение устроить подкоп и посредством его влезть в хижу или комору Луки Фомича, где у него, как они догадывались, хранилось всякое добро и, вероятно, сундучок с деньгами. Они узнали, что эта хижа или комора (кладовка), стоявшая отдельно от жилой избы хозяина и его семьи, посещалась исключительно одним Лукою Фомичом, и никто из домашних им туда не допускался: из этого-то и заключили они, что в этой коморе есть что-то особенно дорогое хозяину, такое, что он бережет даже и от своих. Комора или хижа эта примыкала к забору, огораживавшему двор, а за этим забором начинался пустырь, весь поросший бурьяном и упиравшийся в болото. На этом пустыре, не далее, как в шагах десяти, находился курган, образовавшийся из щебня и мусора от стоявшей там когда-то в давние годы каменной постройки: этот курган несколько закрывал вид на пустырь от забора. Парубки воспользовались этим последним обстоятельством, размерили расстояние, сообразили все местоположение, как искусные инженеры, вооружились заступами, лопатами и тачкою, и, когда смерклось, пришли на пустырь и стали копать яму под самым курганом, так что, если б кто смотрел с забора вора Карманникова, то не мог бы их приметить. На случай, если бы все-таки их преждевременно накрыли на этой работе, они приготовились сказать, что ищут клада под курганом; их бы, может быть, и за то не похвалили, но не могли бы уличить в уголовном преступлений. Выкопали яму в человеческий рост; потом один из них стал копать в сторону, по направлению к забору, а другой выносил землю и вывозил на тачке к болоту. Так проработали они всю ночь, к утру заложили яму бревнами, присыпали немного землею и ушли, намереваясь продолжать свое дело в следующую ночь. Но им на беду, ночью пред рассветом выходил Карманников из избы и услыхал шум за огорожею своего двора. Утром пошел он на пустырь, увидал заложенную и сверху присыпанную яму, увидал рассыпанную по направлению к болоту землю, выпадавшую из тачки и догадался, в чем тут дело. Он сам не трогал заложенной ямы, никому не сказал о своем открытии, а на следующую ночь отправился в ту коморку или хижу, которая, как он был уверен, была целью подкопа. Он взял туда с собою веревки и железный болт, которым запирались оконные ставни в избе. В эту ночь продолжали молодцы свою работу и, не докончивши ее, ушли. Карманников, сидя в своей коморе, все слышал, все знал и на другой после того день опять-таки никому не сказал. Наступила третья ночь. Карманников идет снова в комору, зажигает свечу, дожидается гостей. Шум, слышимый им уже две ночи сряду, теперь становится все ближе и ближе. Карманников; притаивши дыхание и опасаясь кашлянуть, чтобы не известить о своем пребывании в коморе, сидит да слушает, а в руках у него болт. Слышит он -- шум уже у него под ногами, земля в коморе дрожит. Помоста там не было, как большею частью строят хаты и коморы в Слободской Украине, дорожа лесом и стараясь по возможности обходиться без него. Вдруг сильный удар... земля обрушивается, открывается дыра, а из дыры показывается человеческая фигура. Уже голова высовывается, руки упираются в края дыры, похититель усиливается выползать; тут Карманников хватил его железным болтом по затылку. Вор склоняется лицом к окраине дыры. Карманников приглядывается и видит: похититель мертв, мозг у него вышел наружу.
-- Убил! убил! -- сказал сам себе в тревоге Карманников. -- Что ж теперь делать? Если не скрыть и объявить -- станут производить следствие. Наедет земский суд. Оно, конечно, по закону я буду прав: убил злодея на месте преступления, сам защищался! Да разве сразу так и решат? Поди-ко! Знают, чай, что я не беден, будет с чего им руки погреть! Затаскают, обберут! И черт его знал, что у него голова такая некрепкая! Лучше спровадить его отсюда, подкинуть к кому-нибудь другому; пусть тот повозится с земским судом! Да куда же мне его подбросить? Куда! к Затрепкину подкинуть! Ведь он, злодей, у меня барыши перебивает. Да, да! Пускай Затрепкин повозится с судом. Пусть-ко мошну его растрясут маненько, а то она у него чересчур рано пухнуть стала. Молод больно, голубчик, подожди-ко, с мое поживи здесь! А то поди-ко, лет пять каких-нибудь прошло с той поры, как заведение евое открыл, а уж в какую славу вошел! Постой-ко! Я вот приставлю под окно твое этого мертвеца; что-то запоешь ты, брат?
Он вытащил из хижи труп убитого, завернул простынею, обвязал веревками и вынес со двора. Никто из его домашних не увидал этого.
Ночь была темная, претемная. Никому нельзя было узнать Карманникова, когда он шел с своею ношею по улице слободы. Подошел он к одному домику, выходившему со двора на улицу, с крыльцом на столбах, развязал и распеленал своего мертвеца, встащил на крыльцо и прислонил переднею стороною тела к окну, выходившему на крыльцо. Забравши потом простыню и веревку Лука Фомич быстро побежал домой, прямо в комору, сжег окровавленную простыню и веревку, засыпал землею, как мог, наскоро дыру подкопа, а потом, вышедши на двор, запряг в телегу кобылу и выехал со двора в намерении отклонить от себя, всякое, подозрение, так что, если бы открылось убийство, и дошло дело до расспросов, он имел бы возможность говорить, что в ту ночь, когда оказался убитый, его, Карманникова, не было в слободе.
Домик, к которому прислонил Карманников убитого, принадлежал Фоке Савичу Затрепкину, также заезжему москалю: он в слободе Б*, завел постоялый двор и шинок и во всех отношениях соперничал с Карманниковым. Чтоб заманить к себе проезжих, он отпускал им по более дешевой цене против Карманникова овес, сено и харч; и вино у него продавалось дешевле, и крестьянам он деньги в долг давал за меньшие проценты, чем Карманников, словом, поступал во всем так, чтоб и проезжим и слобожанам было выгоднее обращаться к нему, чем к Карманникову. Понятно, что Карманников ненавидел этого прибыша, как он называл Затрепкина.
Во всем везло, как говорится, этому Затрепкину; одно только у него в доме было неладно: жена его была, что называется, гулящая баба. Затрепкин был ревнив, подозрителен и этими качествами причинял больший вред себе самому; жена его наперекор и в досаду ревнивому мужу нарочно любезничала со всяким, кто к ней подлизывался, а таких было немало: в слободе говорили, что с Затрепихой разве только тот не был близок, кто сам того не хотел. В ту ночь, когда совершилось описываемое происшествие, Затрепкин куда-то ходил в гости и ворочался домой в подпитии. Взошел месяц. Тучи, заволакивавшие небо, разошлись. Можно было различать предметы, хотя и не совсем с точностью, так как месяц был уже на ущербе. Затрепкин, подходя к своему дому, приметил на крыльце под окном человеческую фигуру, наклонившуюся, как издали показалось, головою к окну. "А, черт побери! Это какой-то плёмник подбирается к моей Дуньке! Постой же ты, непрошеный свояк, я угощу тебя!" Так сказал он сам-себе и, тихо взойдя на крыльцо, хватил суковатою палкою по затылку немилого гостя. Неизвестный повалился. Затрепкин оглядел его и с ужасом произнес: "Убит! Черт его побери, убит! Вот беда! Вот напасть нежданная, негаданная! Что я стану теперь делать! Пропал я, несчастный, пропал!" и при этом, в отчаянии схвативши себя за голову, разразился он такими выражениями, которые не употребляются в печати, хотя в разговорном языке без них не обходятся. После первого припадка отчаянного ужаса, Затрепкин стал думать, на что ему решиться. "Объявить разве, что вор лез в окно, и я в это время ударил его" -- задавал он себе вопрос и в тот же миг давал на него такой ответ: "Нет, нет! Не поверят! А хоть бы и поверили, -- все-таки суд наедет, станут тело свидетельствовать, людей созывать да расспрашивать, меня возьмут, в острог посадят! Ах беда! беда! Притащить его разве, пока еще никто не видал, да подкинуть к кому-нибудь, чтоб на того и подозрение пало; пусть другой, а не я рассчитывается с исправниками да с заседателями. Да к кому же его прикинуть?" Сперва пришла ему мысль отнести мертвое тело к Карманникову и положить где-нибудь возле его двора. Но уже начинало рассветать. До Карманникова не так-то было близко от Затрепкина. Люди могли проснуться, и кто-нибудь мог увидеть, как он понесет мертвеца. Недалеко от двора Затрепкина была лавка, принадлежавшая третьему москалю, который скупал- мед, воск, пух и щетину в слободе. Торгаш, в предшествовавший день, накупивши меду и воску, свалил все, как в складе, в своей лавчонке, и, выходя из нее, по рассеянности забыл запереть на замок, а ограничился только тем, что накинул крючок. Затрепкин в то время проходил мимо и заметил это, но, подсмеиваясь над рассеянным земляком, не сказал ему об этом. Теперь он вспомнил незапертую лавчонку, потащил мертвеца и, отворивши дверь в лавчонке, внес туда труп и всадил ему руки в кадку с медом, а сам поспешно ушел домой ругаться с своей Дунькой. Проснулся хозяин лавчонки, вышел на улицу, смотрит -- лав-, чонка его отворена настежь; он туда, видит: неизвестный ему человек пригнулся к кадке с медом и вложил туда обе руки.
-- Ах ты дуралей, мерзавец! Что ты это делаешь? -- вскрикнул хозяин и потянул неизвестного палкою сзади по голове. Труп опустился на кадку.
Торгаш подошел ближе, присмотрелся и ахнул от ужаса.
-- Убит! убит! -- возопил он. -- И черт его знает, как это сталось! Кажись, и палка-то не Бог знает какая толстая, а я ему всю голову раскроил! Как это меня угораздило убить его? Вот, истинно, бес подвел лукавый! Что теперь я стану делать? Возьмут меня люди, свяжут, в суд повезут! Пропало все мое состояние, пропали мои бедные детки, нищими станут, а меня в Сибирь зашлют. Разве спровадить его куда-нибудь, пока еще народ не весь поднялся на ноги.
И, не долго думая, прибегнул он к средству, какое представилось ему с первого раза: отнести мертвеца к реке и бросить его в воду.
Как только прикоснулся торгаш к трупу, так тотчас заметил, что труп этот чересчур холоден и тяжел, и тут ему пришло подозрение: не убит ли он кем-то другим и не подброшен ли к нему в лавку? Но уже становилось светло; люди просыпались. Нельзя было тратить времени в размышлениях и догадках. "-- Если б и так, -- решил сам в себе, -- если б не я его убил, а ко мне его подбросили, то все-таки мне от беды не уйти. В моих руках остался мертвец. Сперва меня засадят в тюрьму, а потом уже начнут разбирать, я ли убил его, или кто другой. А я все-таки до поры до времени сиди в тюрьме! А у нас так ведутся эти дела, что иной двадцать лет просидит! Нет! лучше теперь же свалить с себя с плеч беду!"
И торгаш понес мертвеца через двор, находившийся как раз близ его лавочки. За этим двором и за примыкавшим к двору огородом текла река. На счастье свое не повстречался ни с кем торгаш, дотащил мертвеца через чужой двор и огород к реке и хотел, навязавши трупу камень, бросить его в воду. Но с берега было мелко, а до стрежня реки довольно далеко. Петухи в слободе орали напропалую, раздавался и рев скотины, выгоняемой в поле: надобно было спешить. Торгаш увидал стоявшую у берега лодку с веслом. Он посадил мертвеца в лодку, привязал к руке ему весло, отпихнул лодку от берега и торопливо, оглядываясь кругом, побежал, творя молитву и прося всех святых, чтоб никто не увидал того, что он сделал. Лодка, в которую посажен был мертвец, принадлежала одному слобожанину, занимавшемуся рыбною ловлею и жившему далеко оттуда на самом крае слободы. Накануне он ловил рыбу и покинул свою лодку там, где застала его ночь, а теперь с наступлением утра, с намерением приняться снова за свой обычный промысел, шел огородами вдоль берега реки, направляясь к тому месту, где оставил свою лодку. Вдруг -- видит он, по реке плывет его лодка, а в ней сидит кто-то с веслом.
-- Стой! стой! -- закричал рыболов. -- Зачем лодку взял? кто позволил? Сюда верни! Слышишь? Отдай лодку!
Сидевший в лодке не слушался и плыл все дальше по течению.
-- Стой! говорю тебе! -- кричал рыболов. -- Поворачивай сюда, анафема! Лодку мою отдай!
Пловец не повинуется и следует далее.
Рыболов рассвирепел и разразился потоком самой увесистой ругани.
Пловец не обращает внимания и плывет себе все своим путем.
Тогда хозяин лодки вышел из себя и пустил в него камнем с берега. Камень попал прямо в затылок. Труп опустился.
-- Что это? -- в испуге вскричал рыболов. -- Я ушиб его! Ах черт побери! Поделом вору мука! Зачем чужое берет, да еще и не слушает!
Он поспешно сбросил с себя рубаху и порты, вскочил в воду. В этом месте реки вода не покрывала человеческого роста с головою. Рыболов, не прибегая даже к плаванию, добрался до лодки и, схвативши ее за край, притащил к берегу.
Одевшись наскоро, стал он рассматривать пловца, похитителя своей лодки.
-- Да это мертвый! -- воскликнул он в ужасе. -- Он убит! Голова у него прошиблена! Да, затылок пробит, Господи Иисусе! Что ж это такое? Кто б мог ожидать такой беды!.. Да точно ли я убил его, -- продолжал он, несколько призадумавшись: -- Не иной ли кто его уходил, да мертвого кинул в мою лодку? Вот он чересчур что-то холоден! Кажись, это кто-то мне на пакость его прикинул. Впрочем, черт его разберет теперь! Камнем-то я пустил в него с берега, и камень попал ему в затылок, а затылок пробит. Объяви я теперь, что вот дескать мертвое тело ко мне в лодку подбросили, не поверят, а чем докажешь? Да и кто будет искать того, кто его убил, а мертвое тело все-таки у меня! Свяжут меня, в земский суд повезут. А там как я стану доводить, что не я убил его, когда меня с ним привезут! Нет. Спровадить его от себя да поскорее!
Он с огорода увидал на возвышении по дороге, которая, извиваясь вела в слободу, телегу с человеком. Этот человек остановился у одной хаты, стоявшей по соседству с хатою рыболова, сошел с телеги и вошел в хату. Телега с лошадью стояла близ хаты на улице. Там не видно было из людей никого. Наш рыболов потащил мертвеца через огород и двор, ни для кого не заметно посадил мертвеца в телегу, а сам опрометью побежал в свой двор.
Ехавший на этой телеге был не кто иной, как Лука Фомич Карманников. После расправы с вором, он запряг в телегу кобылу и выехал со двора, как мы уже говорили. Прокатившись ночью по дороге, с рассветом он возвращался домой, нарочно стараясь, чтобы проснувшиеся жители слободы видели, как он ранним утром возвращается в слободу. У него был такой расчет, что если б возникли розыски о мертвом теле, он мог бы сказать, что в ту ночь, когда оно явилось, не был в слободе. Замечая, что на улице еще все пусто, и никто его не видит, Лука Фомич подъехал к хате, как будто попросить воды напиться, и завел с хозяевами разговор, рассказывая, что он вчера еще днем уехал в соседнюю слободу, отстоявшую от слободы Б*, за десять верст, и теперь ворочается домой. Он подготовлял себе свидетелей, если б оказались они нужными. Между тем в это-то время рыболов посадил ему в телегу мертвеца. Рассказавши все, что нужно было, и напившись воды, Лука Фомич вышел к своей телеге.
Неожиданная встреча его с убитым им ночью парубком, очутившимся теперь в его телеге, походила на сцену Макбета с Банко, когда тень последнего неожиданно явилась среди пирующих гостей. Разница была только та, что Макбет пересилил испуг от появления убитого им человека и успел потом совершить еще целый ряд злодеяний, а наш Лука Фомич Карманников, как только увидал, что в телеге, которую он оставил подле хаты пустою, сидит тот, которого он убил, так тотчас побледнел, затрясся, упал и испустил дыхание. Сошедшиеся люди увидали разом два трупа, не могли понять, что это значит, но приставили к ним, на месте, караул и дали знать в город земской полиции. Наехали чиновные люди и с ними врач. По осмотру, сделанному врачом, оказалось, что Лука Фомич Карманников умер внезапно от случившегося апоплексического удара, а парубок, найденный в его телеге, убит ударом, нанесенным в голову, но неизвестно кем. Обоих похоронили рядом на слободском кладбище. О смерти парубка приняты были самые деятельные меры дознания, но за неотысканием виновных, случай сей предан воле Божией, дело же зачтено решенным и сдано в архив. az.lib.ru<<<<
4 ноября 2017, суббота
SkyWolf SkyWolf
""


runivers.ru<<<<Добавлено спустя 3 минутыГЛАВА XV
Выезд из дома и путешествие

По старинным понятиям русских, ходить пешком для важного человека считалось предосудительным и неприличным, и хотя бы нужно было сделать несколько шагов от двора по улице, боярин или значительный дворянин почитал необходимым для поддержания своего достоинства ехать, а не идти. Мужчины по городу ездили летом верхом, зимою в санях. Русские седла делались из дерева и сухих жил; они были низкие, плоские, стремена короткие; седло клалось на чепрак, который накладывался на попону и покровец. Края попоны или покровца выказывались из-под чепрака и поэтому красиво убирались; чепрак украшался различно, смотря по достатку и по случаю выезда. Седла чаще всего были обиты сафьяном с золотыми узорами, иногда же бархатом; луки позолачивали. Чепрак покрывался всегда другою материею. Узды делались с серебряными ухватами и с серебряными оковами на морде лошади и, сверх того, снабжались серебряными, иногда позолоченными цепочками, издававшими звуки при каждом движении лошади. Под морду лошади подвешивались ожерелья, составленные из ремней, унизанных серебряными, у богатых - даже золотыми бляхами; ближе к голове лошади эти ожерелья были уже, а к концу расширялись до двух пальцев шириною; на ногах сверх копыт у верховой лошади привешивали маленькие колокольчики, а сзади у седла прикрепляли небольшие литавры, медные или серебряные: всадник ударял в них бичом для возбуждения охоты в лошади и для того, чтоб проходящие давали дорогу. Бичи делались из татарской жимолости (привозимой с берегов Волги); ручка их обделывалась медью или моржового костью. Молодцы, сидя верхом, гарцевали и красовались тем, что, ударяя в литавры, заставляли лошадь делать внезапный прыжок, и при этом кольца, цепочки и колокольчики на ногах лошади издавали звуки.

Зимние мужские сани обыкновенно запрягались в одну лошадь и покрывались медвежьего шкурою, называемою медведно, а сверху закрывались полстью. Эта полсть была часто из простого войлока, а иногда суконная, с образцами или нашивками из бархата и другой какой-нибудь дорогой материи; к краям полсти привешивались ремни или снурки другого цвета, чем самая полсть, и обыкновенно одинакого с образцами. У знатных самые сани обивались атласом или адамашкою. На спинку саней, вообще не очень высокую, клали персидский или турецкий ковер; края его свешивались назад: в этом поставляли щегольство. Вообще русские сани были невелики, делались для одного только человека, редко для двух, но не более; они имели часто форму лодки с краями, загнутыми и спереди и сзади. Кучер - обыкновенно молодой парень - сидел верхом на той же лошади, которая везла сани, опираясь на дугу, невысокую и наклоненную назад. Голова лошади убиралась цепочками, колечками, разноцветными перьями и звериными хвостами - лисьими, волчьими или собольими. Когда господин усаживался в сани, то у ног его становились на тех же санях два холопа; несколько холопов шло по бокам, а сзади бежал мальчик-козак. Царь Алексей Михайлович ездил парадно к обедне в санях, представлявших вид длинного ящика, который суживался к ногам, а с задней части сделаны были уступы, как полки в бане; сани были запряжены в одну лошадь, украшенную разными побрякушками и перьями. Два ближних боярина стояли на запятках, а два стольника - по обеим сторонам царя, у его ног, на полозьях и поддерживали полсть. По сторонам шла толпа придворных и стрельцов с ружьями. Все были без шапок, и только ближние бояре держали их в руках*.

______________________

* Mejerb., 101, 198,- Барбер., 37, 51.- Olear., 48, 205.-Carlisle, 337,- Had., 351.- Врем., XIII, 8,- А. И., И, 72,- Кильб., 32.

______________________

Кроме обыкновенного старинного способа ездить в санях на одной лошади, в XVII веке начали ездить в несколько лошадей в каретах и зимою и летом. В 1681 году было указано, что только бояре могут ездить на двух лошадях, а в праздники - на четырех, во время же свадеб и сговоров - на шести. Все прочие, не исключая и стольников, должны ездить летом непременно верхом, а зимою в санях на одной лошади*. Вообще, езда в санях считалась почетнейшею езды на колесах; в торжественных случаях сани употреблялись и летом, особливо духовными лицами. Так, патриарх иерусалимский, приезжавший в Москву для посвящения в патриархи Филарета, ехал в Успенский собор в санях, хотя это было 24 июня. Архиереи обыкновенно езжали к обедне в санях и летом, как и зимою: спереди служка нес посох, позади шли служки**.

______________________

* С. Г. Гр., IV, 395.
** Доп., II, 215.

______________________

Жены и особы женского пола семейств боярских и дворянских ездили в закрытых экипажах и летом и зимою. Летние назывались колымаги, зимние каптаны. Колымаги делались на высоких осях, иногда с лестницами, иногда же вовсе без ступеней, как летние, так и зимние. Внутри они обивались красным сукном или червчатым бархатом и закрывались по бокам суконными или шелковыми занавесами, иногда с дверцами в них; в эти дверцы вставлялись маленькие слюдяные окна, задернутые занавесками. Боковые занавесы пристегивались плотно к краям экипажа, так чтоб ветер никаким образом не мог распахнуть их. У некоторых знатных особ такие экипажи были чрезвычайно богаты; например, у боярина Морозова была карета, ограбленная народом во время бунта: снаружи она была обложена золотом, обита внутри соболями высокого достоинства с окованными серебром колесами*.

______________________

* Olear., 255.- Коших., 14.- Das Gr. Reich, von Mosc, 208.

______________________

Закрытая отовсюду, знатная госпожа сидела в своей колымаге или каптане на подушке; у ног ее сидели рабыни. Такую колымагу или каптану везла обыкновенно одна лошадь; но случалось, что знатные лица ездили и на нескольких: тогда лошади припрягались одна к другой не рядом, как делается теперь, а гуськом, одна спереди другой; постромки между последнею и предпоследнею на краю поезда были вдвое длиннее, чем между предшествовавшими. Лошади обвешивались еще наряднее, чем в мужских поездах, волчьими, лисьими, собольими хвостами, кольцами, цепочками и круглыми шариками, в виде львиной головки, и покрывались попонами из бархата или объяри, обложенными золотою и серебряною бахромою с кистями по углам. Кучер или сидел верхом на одной из лошадей, или шел пешком; вожжей у него чаще всего не было вовсе, а иногда они привешивались; идя возле лошадей, кучер помахивал арапником из заячьей кожи с набалдашником из сайгачьего рога. По бокам шли тридцать или сорок холопов, называемых скороходами. В числе их нередко находились и такие, которым, по приказанию господина, поручалась обязанность быть аргусами госпожи и смотреть, чтоб как-нибудь ее взоры чрез приподнятую занавеску не встретились со взорами молодых людей, способных, при случае, на всякую наглость. Если, таким образом, проезжалась сама царица, то экипаж ее везли двенадцать лошадей белой масти; с нею сидели боярыни; сзади провожали ее придворные рабочие женщины и прислужницы (мастерицы и постельницы), сидя на лошадях верхом по-мужски. Обычай женщин садиться верхом на лошадь по-мужски был в старину в среднем классе народа, но стал выходить в XVII веке*.

______________________

* Барбер., 50.- Olear., 215, 217, 255.- Petr., 307.- Коших., 26.- Кильб., 13.- Доп., IV, 103.

______________________

Лошади в Москве были в употреблении татарские, пригоняемые во множестве из Астрахани и ее окрестностей ежегодно. Они не отличались ни красотой, ни статностью; напротив, были даже дурны собою, узкобрюхие, с тяжелой головой, с короткой шеею, зато очень крепкие, бежали скоро и сносили всякий труд. Но так как эти достоинства годились не столько для городской езды, сколько для дорожной, то у богатых были лошади персидские и арабские, очень красивые, хотя, по замечанию иностранцев, дурно выезженные. Русские щеголяли особенно белыми лошадьми. У зажиточных хозяев во дворах было всегда много лошадей разных разрядов: одни были исключительно верховые; другие запрягались в сани и назывались санники; третьи носили имя колымажных, потому что закладывались только в летние экипажи; четвертые служили для посылок и разъездов*.

______________________

* Коших., 65.- Olear., 28.- Mejerb., 101.

______________________

В дорогу отправлялись зимою в санях; женщины в закрытых каптанах; обыкновенно сани везли две лошади. Протяжения измерялись верстами: в версте считалось тысяча сажен; но в XVII веке возникла новая верста - в 700 сажен; кроме того, существовала приблизительная мера днищами, употребительная в малонаселенных краях России. Русские дорожные сани были четвероугольной формы, напоминавшие собою гроб, назади шире, напереди уже. Их делали по большей части из древесной коры или лубья и предпочитали деревянным по легкости. Собственно мужские сани были нешироки и очень длинны, так что можно было лечь в них свободно человеку, а иногда и двум рядом. Сзади их обивали рогожею, на боках кожами и закрывали сверху мехами. Отправляясь в дорогу, русский одевался как можно теплее и сверху набрасывал епанчу - в предохранение от снега и дождя; на голове у него была шапка, покрытая и подбитая мехом, на руках теплые рукавицы, на ногах меховые ногавицы, а за пазухой на цепочке или на ремне скляница с вином; сверху он укрывался медведном, или медвежьего шкурою. Путешественник вылезал из своей берлоги один раз в сутки поесть. Запасы хранились в тебеньках. Женские дорожные сани были такой же формы, снабжались по сторонам жердями, постановленными перпендикулярно со всех сторон по краям, на них навешивалось сукно; сани закрывались им сверху и с боков, и только на одной стороне оставалась для выхода задернутая узкая пола. Сани женские делались гораздо шире мужских, так что в них можно было сидеть и лежать двум или трем женщинам вместе, потому что госпожа не ездила без прислужниц.

Зимний путь считался удобнее и легче летнего, и все иностранцы отдавали честь скорой езде зимою. Только с начала зимы встречались неудобства, когда пролагались вновь зимние дороги; раз проложенная тропа оставалась в первоначальном виде на всю зиму. Если мужику случалось проехать в начале зимы и он выбирал непрямую дорогу, колея эта не изменялась, потому что искать новых путей по сугробам было опасно. При езде на ямских упряжки были очень велики, например, шестьдесят, семьдесят верст и более; однако русские ямщики бежали без отдыха, особенно когда возили царских гонцов. Чтоб частному человеку ехать на ямских, нужно было взять подорожную: и его везли скоро и дешево, потому что подорожные в старину наводили страх. Когда ямщики везли по подорожной, то кричали и свистали в дудочки, давая этим знать, чтоб все встречные сворачивали с дороги, а опоздавшим отвешивали по спинам удары кнутом. Проехавши каждую версту, ямщик давал об этом знать пронзительным криком: верста! Подъезжая к яму, начинал ямщик свистать сквозь зубы и этим подавал знак; услыша сигнал, в яму начиналась беготня: одни выводили лошадей, другие несли упряжь. Вообще по подорожной ямщики брали до двух рублей за 350 верст. Что касается до частных лиц, если они не имели протекции для того, чтоб приобрести подорожную, то должны были нанимать частных ямщиков, которых везде было много; но тогда езда обходилась дороже.

Летом езда была несравненно хуже, ибо русские дороги представляли во все лето не только неудобства, но и опасность для жизни, не говоря уже о весне, во время водоразлития, когда целые села казались плавающими. Починка дорог возлагалась на жителей по сошному делению под надзором руководителей, называемых вожами, при выборных целовальниках, - они обязаны были мостить мосты и гати, заравнивать овраги; но повинности эти исправлялись очень небрежно, и дороги были до крайности дурны. Проезжие летом старались избегать сухопутных поездок и чрезвычайно мало ездили, особенно с женщинами; самые ямщики летом пренебрегали своими обязанностями, и проезжий, достигавший яма, мог дожидаться несколько часов, пока соберут ямщиков и приведут лошадей из табуна или с полевых работ. У кого не было своего летнего экипажа, тому давался воз, покрытый рогожею; ковер и подушку проезжающий должен был возить с собою. По причине всех этих неудобств охотнее и чаще ездили по рекам на судах, которые можно было найти с гребцами везде, где дорога прилегала к реке; с казенною подорожною можно было пользоваться казенными стругами и гребцами, точно так же как ямщиками и их лошадьми. Величина стругов и количество гребцов на них соразмерялись с шириною реки и протяжением пути от одной пристани до другой. Струги, на которых усаживалось много пассажиров, напр. человек пятьдесят или шестьдесят, делались широкие, с одной мачтой и обыкновенно с шестнадцатью веслами; под палубой устраивались клетки и перегородки для пассажиров и их багажа. К мачте привязывался огромный холщовый парус, распускаемый во время попутного ветра. Вместо руля употреблялся длинный и широкий шест, опущенный в воду; другой его конец прикреплялся к шесту, который утверждался неподвижно на струге. Рулевой шест имел при своем окончании две рукояти; когда нужно было поворотить струг, кормщик действовал посредством веревок, которые обвязывались около этих рукояток*. На волоках, то есть на переездах от одной реки до другой, стояли наготове ямщики для найма проезжающим и для возки тяжестей.

______________________

* De Bruyns, 76.

______________________

Величайшее неудобство русских дорог, как зимних, так и летних, было отсутствие гостиниц и всякого рода пристанищ для путешественников. Правда, кое-где при монастырях существовали гостиницы, служившие иногда облегчением для путешественника, но не могли входить в условия повсеместных дорожных удобств. Зимою останавливались в крестьянских избах, большею частью курных, где нестерпимый жар и вонь приводили в трепет иностранцев, но мало беспокоили русскую натуру. Летом не заходили в строения вовсе и готовили себе пищу на воздухе. Как зимою, так и летом проезжий брал с собою большой запас хлеба, сушеного мяса, рыбы, сала, меду, а другие припасы набирал от города до города*.

______________________

* А. И., II, 25. III, 107, 210. IV, 365.- А. А. э., I, 431.- Доп., III, 99, 103. IV, 13. - С. Г. Гр., II, 61. - Врем., XIII. Расх. кн. Никона.- Русск. Вестн., 1851, IX, 606.- Барбер., 38.- Petr., 283, 312, 319.- Olear., 152.-Borrow., 309.- Crull., 154.-De Bruyns, 19.

______________________
dugward.ru<<<<
Есть 2 новых сообщения
У вас нет прав, чтобы писать на форуме, .